Весь день, дотемна, был он в странном чувстве подавленности и растерянности. А вечером, закрыв кладовку и отнеся ключ сторожу пакгаузов, он вдруг захотел вина. Выпить для того, чтобы забыться. Он даже пошел по путям в сторону станции, к вокзалу, видя перед собой лицо официантки Веры, расторопные пальцы гардеробщика. Достанут пива, коль попросить... Но в какой-то момент, глянув на свою фуфайку, заляпанную мазутом, остановился. Только таким охламонам и место в ресторане. И тогда вот он вспомнил о Фадее Груздеве. А вспомнив, свернул с путей и пошел к кладбищу, за которым лежали пустыри и высился Софийский монастырь. Раньше там жили монашенки, а после революции был устроен дом предварительного заключения. Возле стен этого монастыря, чернеющего из темноты сквозь кладбищенские деревья, и жил Фадей Фомич Груздев, чухломский торговец, переехавший сюда в конце двадцатых годов, почти одновременно с сестрой Буренкова Евгенией. Во время приезда Буренкова в гости упомянула о нем однажды Евгения.
— Вчера была у Евдокии Груздевой. Костюмчики шьет Надьке да Лизке. Помнишь, наверно, Фадея Груздева? Он еще магазин держал на Овинном выгоне у озера.
Как не помнить ему было этого человека!
— Что же это сюда приехал? — спросил.
— Налогами разорили, — пояснила Евгения. — Бросил все и уехал. У Софийского монастыря живет. Домик купил, на кладбище сторожем пристроился, да так еще кому могилу обиходит, крест сделает. Тем и живут. А Евдокия шьет. Вот и хожу к ней. Быстрее, чем в мастерской, да и не хуже. Из моего старого перелицовывает. Старуха добрая, не отказывает.
Знал Евдокию Буренков. Бывало, заведутся деньги там, в Чухломе, — зайдет вечером, а Фадей Евдокии:
— Налей-ка молодцу сотку!
Проворная была старуха.
Буренков спустился к реке, пахнущей кожами, с черной водой, похожей на деготь, застывшей. Потом поднялся в гору — и здесь на него вышли по мостику две женщины с котомками.
Одна из них спросила:
— Говорят, немец бомбы кидал на станции?
Он махнул рукой:
— Всего тут было. И дома горели, убитые есть.
Он задержался на миг — зачем ему это было надо, но добавил со злостью:
— По голове прокатил самолет. По кепке крылом. А зенитки молчали. Из рогатки можно было сбить, а мы воблу хряпаем... Вот так и воюй...
Коротконогая женщина подалась к нему — голос был испуган:
— Нешто убитые?
— Как же, — ответил он, заметив, что на другой стороне моста встал парень, а за ним двое мужчин и женщина с кошелкой.
Он говорил, сам понимая, что его могут сейчас остановить, могут даже задержать как распространителя слухов.
— Несколько человек, — сказал он быстро и опять зло. — Сгорели в огне. Вот так. Прилетел, свалил бомбы, как извозчик все равно с телеги, и улетел. А наши пушки по воробьям...
— Но, ты, гражданин, поаккуратнее, — подал голос один из мужчин, в короткой шинели. — Про оборону что́ там говорить. Оборона, когда надо, тогда и будет. И нечего паниковать да баб пугать байками. По делу ли ты здесь и кто такой?
— Документ, что ли, показать? — хмуро отозвался, достал удостоверение путейского рабочего, протянул мужчине. — На, смотри!
Тот не захотел переходить дорогу, и он, сунув удостоверение в карман, буркнул:
— Все горазды шпионов искать на дороге. Самолеты бы лучше ловили.
Он пошел дальше, едва не скатился в овраг за мостом, начинающийся возле татарского кладбища. Белели памятники, высвечивались черные полумесяцы над могилами. Здесь он свернул вправо и скоро очутился около ручья, бурлящего весело и неугомонно по камням, точно то были отроги гор. Возле ручья стояло несколько домов; у ворот одного из них он заприметил человека.
— А где дом Груздевых?
Женский голос ответил:
— У самого монастыря. Иди по ручью вверх, их дом как раз крайний. Недавно прошел, видела я его, хозяина-то.
Он поблагодарил, а кого — так и не разглядел: женщину ли, молодуху, старуху ли. И побрел меж камней. Вскоре он стоял возле монастыря, глядел на белые стены, на окна, на купола церкви, стоящей на откосе, чернеющей в темноте.
Монастырь был мрачен и тих, но в глубине двора слышались шаги, голоса. Вышел из ворот милиционер и человек, у которого руки были за спиной. Они пошли по дороге в город. Буренков долго смотрел им вслед. Так же вот и он там, в лагере, с руками за спиной. Его охватила даже тоска по тем годам. Пусть был он в лагерях, но был молод. И не было того страха, который испытал сегодня на станции.
Он прошел мимо стен и снова спустился к ручью, увидев еще издали этот небольшой приземистый дом. Вспомнился дом Фадея в Чухломе — под железной крышей, с террасой, амбаром, с баней чуть не в два этажа.
Был когда-то Фадей обыкновенный сермяжный мужик, ходил в рваных портках, нанимался в извоз. Но вот взяли его на японскую войну в пятом году, определили санитаром в поезд милосердия. Носил он с поля брани князей да графов, поручиков да ротмистров. Не за котелок каши солдатской таскал, как оказалось. Вернулся с войны, и вскоре плотники вымахали ему на пустыре все это: и магазин, и амбар, дом, как у помещика.