Не обиделась Римка, потому что поняла: нелегко было ему уходить куда-то далеко, может быть, под пули. И обняла его, прижалась щекой к щеке, колючей, остро пропахшей лошадиным потом. Дорогим стал для нее этот запах. Как-никак пятнадцать лет прожили вместе — всякого бывало, а вот растили детей, на праздниках добры были друг к другу, помогали, когда нездоровилось тому или другому. Про себя накануне ухода части на фронт плакала Римка. А вот мальчишки были в восторге — они то обгоняли колонну, то останавливались, глядя на отца, восседающего в повозке. Почему-то все прикладывал Егорка ладонь к щеке, будто болел у него зуб, и взмахивал рукой, приветствуя ребятишек, Римку. Фуражка у него съехала на ухо. Римке все хотелось крикнуть, чтобы прибрал себя как следует. Но молчала, шла рядом с другими женщинами и, увидев, как одна из них перекрестилась, тоже невольно перекрестилась.
Но крест не помог Егорке. К осени пришло коротенькое письмецо от Макара Фиолетова, сослуживца. Писал он, что, пожалуй, остался в Белоруссии Егорка, что, может, и в живых уже нет, хотя за точность не ручается. Письмецо странное, выжавшее из Римки ведро слез. Ходила потом она в семью Фиолетовых, живших неподалеку от ее дома. Жена Макара, Валентина, тоже получила письмо, но там про Егорку не было ни слова. Так она сказала ей каким-то уж очень и спокойным голосом, даже веселым, хотя писал Макар из госпиталя откуда-то, а откуда — не сообщал. Да и писал-то не сам. Еще раз пришла немного погодя Римка к ней, а она без слов принесла какую-то бумажку и поднесла Римке.
Римка не стала ее читать, только спросила:
— От моего Егорки, что ли?
— С какой стати? — сердито и опять спокойно ответила Валентина. — С какой стати о твоем Егорке и на мой адрес. Ты спятила, что ли, Римка?
Глянула тогда Римка на бумагу, а на ней черные казенные строчки. Читать не стала, поняла сразу все и снова глянула на Валентину.
А та вытерла сухое лицо и сказала:
— Под Пензой он лежал, оказывается. Там и схоронили. От тяжелого ранения и геройской смертью... А что мне геройская его смерть! — вдруг закричала она, но тут же успокоилась, только добавила сердито: — Он больно уж и дотошный был, мой-то Макарка.
— Их, наверно, вместе, — проговорила Римка. — Только помалкивал все Петр-то. И кто теперь мне расскажет, точно ли убили Егорку-то? Кто расскажет?
И тогда призналась Валентина, что описал ей раньше еще муж, как убило на его глазах осколком от бомбы Егорку. Но что не было сил отписать Римке всю правду. Услышав такое, заплакала Римка и пошла прочь от дома Валентины, а в руке будто горела та бумажка. Точно это ей прислали, про Егорку...
В ресторан Римку устроила все та же Валентина. Жить становилось из рук вон плохо. На овощной базе нельзя было морковку взять с собой, потому что ввели законы военного времени и работницы следили друг за другом, никому не хотелось страдать за мелочь какую-то. Да и бойцов надо было кормить в первую очередь. Хоть и шли они на Восток, оставляя Россию врагу, а есть хотели, как и все люди.
Продавала Римка сначала хлеб по домам. Дело было простое. В магазин привозили хлеб. Она совала буханки и куски по количеству едоков в приготовленные жильцами мешки, завязывала их, складывала на повозку и развозила по домам. Работа ей была по душе. Было интересно смотреть, как бежали навстречу люди, как они здоровались радостно. Она покрикивала на них строго:
— Аль не успеете?
И, остановившись у крыльца, принималась стаскивать эти мешочки с надписями, пихала в руки жильцам, приговаривая при этом:
— Теплый, только что с пекарни...
Но время это было недолгое. Потом такой способ распределения хлеба был отменен, а почему — кто знает. Видно, хлеба стало мало. Появились карточки. Римку освободили из магазина за ненадобностью. Подумала она было идти на завод, да встретила как-то Валентину. На улице было дело, возле кинотеатра. Постояли, поговорили. Была Валентина с накрашенными губами и какая-то уж очень веселая. Точно и не получала извещения, и нет у нее тоже двоих детей, а самой под восемнадцать, а не под сорок уже.
— Пойдем-ка в кино, что там...
— Что там, — махнула рукой Римка и пошла с ней. Можно разок и в кино сходить. В картине рассказывалось, как ловко пограничники ловят шпионов на море. Валентина поведала, что работает посудомойкой в ресторане, что живет сытно, что бывает, выпьет иногда в компании. И когда сказала слово «компания», вдруг грустно стало на душе у Римки. Ну что за компания может быть у замужней, хоть уже и вдовой, бабы?
— А денег-то сколько в ресторане дают?
— Да денег-то не ахти. Но с собой кое-что возьмешь, и опять же веселее жить в такое время.
Вот как. Идут немцы. Немцы уже под Москвой, почти на улицах ее. Над их городом уже летают самолеты и бросают бомбы, стегают из пулеметов. А она веселая...
— Нравишься, значит, ты мужикам?
Валентина тихонько засмеялась. Маленькая, конопатая, в русых кудряшках, полные бедра, красивые ноги в тонких чулках.
— Один майор за мной ухаживает, — шепнула. — Приглашает к себе. Видный такой...
Она толкнула Римку и укоризненно сказала: