— А что нам теперь делать? Мужиков наших поубивали на войне. А жить-то надо... Хочешь, тебя попробую устроить? Работа грязная, но при кухне. И сама сыта, и ребятам принесешь чего-нибудь. Остается, бывает. И мясо, и маслице.
Она похлопотала, и в один из дней сентября Римка стала к огромному умывальнику в помещении, полном дыма от жареного мяса, от котлет, от навара щей, выбежавшего на плиту. Не по душе ей была такая работа: мыть тарелки, обмазанные жиром, осыпанные пеплом папирос, с остатками пищи. Но она внушала себе, что это надо. Надо для ребят, потому что ребята росли и им нужен был лишний кусок хлеба. Его она приносила с кухни. Так уж получалось, что выкраивали на кухне для своих работниц и кусок хлеба, и немного мяса. Не в обиду для посетителей — военных, эвакуированных — без особого воровства. Но уносила в сумке всегда что-нибудь вкусненькое для ребят. И те поздним вечером не спали, поджидая мать. Набрасывались на еду, и, глядя на их жадные рты, плакала Римка. Было и себя жаль за то, что нечестным путем добывает кусок, было жаль их, полуголодных, оборванных, в залатанной обуви. Хотелось, чтобы жили они в тепле, чтобы ни в чем не нуждались. Но осень сжимала тисками немецких танковых колонн Москву, осень сжимала людей голодом, надвигающимися холодами; стали горькой явью разрушенные станции и дороги, сожженные фабрики и заводы, эшелоны, уходящие на сибирские таежные земли, на Дальний Восток, в тайгу — подальше, поглубже...
Валентина пригласила как-то Римку в компанию командиров. Это было уже в октябре. На втором этаже, в комнатке старого деревянного дома, сидели эти командиры, прибывшие с фронта, другие — выезжающие на фронт. Все они были прежде всего очень хмельны, суетливы, точно ждали, что с минуты на минуту их всех поднимут по тревоге и отправят в бой. Один из них, кудрявый, похожий на черкеса, кричал Римке в лицо:
— Нам, может, жизни на один час...
Был второй насмешник — зубастый, крупный парень в расстегнутой гимнастерке. Этот все обращался к Валентине, спрашивал ее:
— Вот, коль вернемся, Валя, встретимся ли снова?
Валентина смеялась истерично, встрепанная и пугливая, и все посматривала на своего майора, тоже веселого, но молчаливого, с папиросой, с блестящими знаками отличия на петлицах гимнастерки. Были тут еще какие-то женщины, Римка их видела впервые. Был даже гармонист, перламутровые клапаны четырехрядного баяна сверкали ярко. Вальсы, которые он играл, будоражили ей душу. Вдруг разом все поднялись танцевать. Римка ждала, что ее пригласит или тот кудрявый, или майор — он все посматривал в ее сторону. Но к ней подсел мешковатый, пожилой уже мужчина, больше похожий на кассира или даже почтового работника, в очках, в сером заношенном френче. Она его даже и не разглядела, когда сидели за столом. Под очками глаза его казались мутными, как у перепившего, и Римка даже качнулась, припомнив тут Егорку. Бывало, являлся с такими вот мутными глазами. Особенно с рыбалки, с плотов на Волге. Мужчина заметил движение Римки и улыбнулся виновато:
— Я не собираюсь приглашать вас на танец, не умею, а поговорить захотелось.
— Давайте поговорим, — пожала плечами Римка и с любопытством взглянула на мужчину.
Тот заговорил о себе, о том, как жил он под Псковом, в каком-то городке. Римка такого и не слыхивала. Жил он с семьей, в собственном доме, работал связистом при местной машинно-тракторной станции. И вот теперь ни дома, ни семьи, и он сам уже раненый. А сейчас служит в отделении связи, и выезжают они в сторону фронта, на станции, которые подвергаются налетам немецкой авиации, помогают штатским связистам исправлять повреждения. Вчера он приехал тоже из поездки и видел, как бомба попала в вагон. И удивилась Римка, глядя на его покрасневшие глаза: как же он пришел в эту шумную толчею, сам только что повидавший столько горя. И она спросила об этом Леонида Алексеевича. Тот согнулся еще больше, пожал плечами.
— Я завхоз, — сказал он и кивнул на командиров. — Обслуживаю вот их и связистов-путейцев. Доставляю товары, материалы. Ну и приглашают. А не по мне это, конечно. Только и их понять надо.
Тронул этот разговор Римку так, что сама всплакнула и принялась рассказывать про Егорку, про его гибель. Леонид Алексеевич сказал:
— Это, наверное, под Бобруйском. Под Бобруйском в августе шли тяжелые артиллерийские бои. Я как раз попал там в одну часть, которая вышла с боями из-под Луцка...
Где такой город, Римка не знала, но она представила вдруг Егорку под взрывами снарядов и поцеловала в щеку Леонида Алексеевича, а тот заморгал и сказал:
— Вы, наверно, очень добрая...
Тут Римку подхватил кудрявый, утащил в круг, понес ее на руках, и она, чувствуя себя пушинкой, принялась хохотать. А тот ей на ухо:
— И что это вы с обомшелым дядей вдруг сели?
Римка не ответила, а только загадочно улыбнулась. И Валентина тоже спросила, когда садились за стол:
— Что ты какого выбрала?