Однажды, средь зимы, утащил он в голодном отчаянии бревно с платформы на Курской. Бревно гладкое, пальцы лежали на зарубках, как пальцы гармониста на кнопках гармони. Он нес его бережно, крепко прижимая к худым ребрам, — это осталось в памяти на всю жизнь. Он едва не бежал и все чуял носом дешевую похлебку или запах хлеба, который бы купил на Сухаревском рынке на вырученные за бревно деньги. За углом его остановил патруль. Кто были эти люди, он не знал — с каменными лицами, с глазами, которые, казалось, жгли. Его привели с другими попавшими в облаву в милицейский участок, а отсюда путь лег в уголовный мир. Да, не попадись он — как бы сложилась судьба Романа Буренкова. Может, встретился бы хороший добрый человек, приютил, обучил бы грамоте или ремеслу — и не был бы «деловым» Буренков, с томами уголовных дел, которые лежали по разным судам. За это бревно его отправили тогда в колонию для правонарушителей. И вот он, крест: маленький обжора и соня Ванька Брусок; отчаянный игрок в карты, беззубый, как старик, Кошка и квартирный «юрок»[6] Колючка. Вот он, его крест, — на нарах колонии: соседи его. Попадись другие соседи — и вышел бы он из колонии человеком. Ему попались эти трое. Они были как окуни, верткие, наглые и хищные, эти пареньки из одной гоп-компании с Каланчовки. Вдруг исчезали куда-то на день, на два и снова появлялись — бегство это их почему-то оставалось для воспитателей колонии неизвестным. Они жили здесь, в колонии, как в «шалмане». У них водились папиросы и конфеты, вино и кокаин, карты и деньги. Они делились с Ромкой. Как не отведать шоколаду, не раскурить душистую папиросу, не попробовать краковской колбасы. Взамен они ничего не просили. Но однажды Брусок сказал:
— Пойдешь сегодня с нами.
Вечером они пролезли под забором в трубу для сточной воды, ехали в поезде, шли по ночным улицам, потом пришли в маленькую комнатку, освещенную светом семилинейной керосиновой лампы, и сидящий в углу комнаты высокий человек, которого все звали Исус Христос — с костистым лицом, глазами тяжелобольного, с обрубками пальцев обеих рук, — говорил им негромко:
— Все добро на земле, ребята, должно быть поделено поровну — так говорят большевики. Потому не бог вам в помощь, а большевик вам в помощь.
Он скалил редкие зубы, тряс в смехе бородкой, вскидывал руки, как благословлял их, жующих жадно мясо, пьющих чай с повидлом. Празднично было на душе у Ромки — он пил, ел и не понимал слов Исуса Христа, подмигиванья парней, темноты ночи. Хотелось спать. Но вот Исус Христос встал, и пареньки встали. Исус Христос надел элегантное кожаное пальто, шляпу, и ребята натянули кепки. Надел кепку и Ромка. Он только подумал: «Куда же в полночь?»
Решил было спросить, но понял, что неладное задумали они. И когда вышли во двор, остановился — хотелось юркнуть в темную щель развалин старого монастыря. Его подтолкнул идущий сзади Исус Христос:
— Не бойсь, мальчик, все будет очень славно...
Через полчаса Ромка, озираясь, пробирался длинными коридорами какой-то квартиры. Он трогал выпуклые бока старинных комодов, буфетов, подымал крышки сундуков, щупал, как и его приятели, шубы, отрезы, саки. Потом тащил узел, бегом, задыхаясь от тяжести. Ему все хотелось спросить Бруска, или Кошку, или же Колючку, где же хозяева той квартиры и куда вдруг подевался Исус Христос.
В подворотне какого-то дома они остановились, и, переведя дух, Кошка сказал:
— Ну, кажется, все тихо. Айда! За углом и хаза[7].
И, войдя в дом, в одну из комнат, очень удивился Ромка, увидев снова Исуса Христа. Будто никуда он и не уходил, не надевал кожанку, не подталкивал его во дворе, не шептал яростно и гневно:
— Давай-давай, да поживее!
Он скалил зубы, он широким жестом звал пареньков к столу. И они, свалив узлы в угол, послушно уселись. А выпив по стакану коричневатого, пахнущего полынью, вина, заговорили вот только сейчас оживленно и радостно, хлопая друг друга по плечам и вместе с тем нервно вздрагивая, полные все еще ночной беготни и этого страшного воровского азарта. Так состоялось в эту ночь крещение Романа Буренкова в уголовном мире.