На третьей краже они попались — все, кроме Исуса Христа, тот сумел скрыться. На Таганке, в домзаке, в двадцать шестом году познакомился с парнем по кличке Карета, который потом, много лет спустя, пил с ним пиво в пивной в Гжатске и который ударил его по голове пивной кружкой. Он сидел с ним год и вышел с ним в один день. Карета привел его на квартиру к каким-то работницам с ткацкой фабрики. Эти три длинные, тощие фабричные девчонки любили «бархатное» пиво из нэпмановской пивной близ Каланчовки, пирожные, отварную белую рыбу из рыбного заведения братьев Гершманов. Карета и Ромка спали у них за печью, на матрацах, набитых соломой. Сколько бы прожили — неизвестно, не появись однажды в этой частной квартирке с окнами на Балтийский вокзал два парня. Оба были, как братья-близнецы, в кожаных, плотно обтягивающих плечи, куртках, в кепках с длинными козырьками, в высоких хромовых сапогах, — оба русые, оба приятные лицом. Руки были тяжелы и крепки, и, пожимая их, Ромка подумал, что пожимает руки кузнецов-молотобойцев. Но это были знаменитые «громщики», только что освободившиеся тоже из заключения. Они пили вино — как-то сосредоточенно молча, задумчиво — и смотрели на Романа. Потом один из них положил ему на плечо руку:
— Это наш кореш...
И второй сказал, улыбнувшись:
— Это стоящий парень... Ты пойдешь с нами.
Они были как гипнотизеры. Ради них он забыл и работниц. Он ушел с ними — он стал «деловым» высшего ранга. Они вскрывали сейфы в Одессе и Харькове, останавливали подводы на дорогах под Оренбургом, они входили с пистолетом в магазины под Тамбовом и в окрестностях Москвы, на берегах Волги.
Одного из них звали Кузьмой, второго Игорем. У них не было уголовных кличек. Да и с виду они напоминали рабочих парней. Он не знал о них ничего, хотя проехал вместе пол-России, хотя выпил бочку вина, хотя сидел в ресторанах в табачном дыму. Они больше молчали, улыбались, и, что они хотели получить от жизни, он так и не узнал. Однажды Кузьма повесился на шнуре, а Игорь сам пошел в милицию и был осужден. Романа арестовали в Ярославле в «фартовом кишлаке». Попал он совсем случайно. Милиция искала в притоне кого-то, а наскочила на него. Он был с «липой», его тоже разыскивали. И, когда задержали, на первом же допросе выложили перед ним все дела: и оренбургские подводы, и украинские сейфы, и кассы магазинов под Тамбовом. То ли показал Игорь, то ли тянулись приметы Романа по всей России, вроде хвоста. И это так ли удивило его, что он сразу же во всем признался и получил десять лет заключения по приговору суда. В те времена воспитательно-трудовых лагерей еще не было и рецидивистов часто отправляли по месту жительства, как бы в ссылку. Так Роман оказался сначала в Солигаличе, а потом в Чухломе. А Чухлома привела его сначала к «вышке», а после помилования по кассации — на Север, на стройку канала...
Сейчас, сидя на полу, глядя перед собой, видел он то глаза Исуса Христа, то работниц, ради которых шел грабить ночных прохожих, то лица Кузьмы и Игоря — их глаза, нос, лоб, — все это опять образовывало крест. Крест этот, казалось, горел на стене, сиял, вспыхивал в лучах прожекторов.
А теперь что у него впереди? Его могут снова взять — просто по подозрению. Он от линии фронта. У него — деньги. Мало что сберкнижка — он ограбил или убил, он шпион... Нет доверия бывшему «громщику» Роману Буренкову.
— Может, и следят, — проговорил Роман, откидывая в сторону сапоги, проходя к тюфяку. — Только тебе страшиться нечего. Я ведь твоего не выдам, не бойсь.
— Да уж думаю, что не выдашь, — ответил старик. Прошел в комнату и оттуда — чуть слышно: — Нельзя тебе распускать язык, Рома. Сам понимаешь, что не каждому нравится, когда много о нем говорят такого, что подсудно.
Буренков остановился, вытянулся даже, прислушиваясь к кряхтению старика. И стало ему не по себе. Значит, старик уверен, что любого, кто заговорит о нем, ждет разговор с кем-то.
— Ты знаешь Илью, Фадей Фомич? — спросил он. — По Чухломе. Мы с ним в одном этапе шли из Солигалича. Вот фамилию запамятовал. Да разве есть у блата настоящая фамилия?
Старик не ответил — он слушал, и Буренков замолчал, прислушался тоже: над крышей, где-то далеко в небе оборванной струной свербил гул моторов. Захлопали вдруг разом зенитки, погас тут же свет, точно снаряды пушек перебили провода. С печи скатилась старуха:
— О господи, заново смерть явилась! — завопила она.
Слепо затыркалась в дверь, крикнула:
— Айда-ка, Фадей!
Старик не ответил, и она, визгнув, испуганно юркнула в сени. Тогда Фадей Фомич с коротким смешком сказал:
— В сарай все норовит Евдокия. Нашла себе Порт-Артур и верит, что бомба хлев не пробьет. Верит в это... А что слова твои... — двинулся он с места — скрипнули во тьме половицы. — Про Илью твово я не слыхивал, не знавал его.
Буренков прошел к окну, отодвинул чуть занавеску, заблестевшую желтыми пятнами. Все вокруг: монастырь, дома, деревья — сияло в желтом озарении от медленно опускающихся немецких ракет-зонтиков, сброшенных с самолетов.
— Красота, — сказал он, — вот так, наверно, красиво и в раю.