И пошел своей дорогой, да оглянулся, встал. Как будто догадался. Он окликнул его:
— Поди-ка, сынок!
И тогда Никита повернулся, а потом побежал. И вдруг остановился, как не веря, что это его отец, которого они с мамой ждут столько времени.
— Вот ты какой вырос, Никита.
Коротков обнял сына, прижал к себе, руки гладили жесткие светлые вихры. «Как получается в жизни! Есть сын, его кровь, его любовь, его будущее на земле».
— Ты и есть папа?
— Выходит, что так.
— Ты с нами жить будешь? — спросил Никита, и радость блеснула в его глазах.
Он отвернулся, выдавил с усилием:
— Нет пока. У меня работа, сынок. Мне сейчас же надо уезжать снова. А ты беги в школу... Беги... — Он погладил щеку сына, нагнулся, поцеловал его в глаза и подтолкнул быстро. — Иди-иди. Уроки вот-вот начнутся.
Тогда Никита пошел, потом опять побежал и все оглядывался на бегу, точно все еще не верил, что это стоял его отец. Коротков вошел в калитку, а дальше — по узкой тропке, мимо старых акаций. Их надо бы давно вырубать. Но некому... И бочку эту он прикатил. Бочка уже рассохлась, и давно бы ее на дрова, — бережет Ася.
Он постучал в дверь, голос отозвался в глубине комнаты. Какая скрипучая дверь и притворяется неплотно. Он так и сказал, встав на пороге:
— Надо бы дверь поднять... Скоро осядет, совсем не войдешь.
Она была в ситцевом платье, вместо пояса — шерстяной платок. Она стояла, не двигаясь. Кажется, даже не мигала. Волосы прядями, не расчесанные еще после ночи, лежали на лбу, черты лица заострились, губы темнели, точно подкрашенные. Что-то было новое в этом медленном повороте головы к окну, в этом движении рук, которыми она поправила платье. Что-то новое, а может, просто забытое им.
— Мне опять уходить? — спросил он.
Она как очнулась, пролетела то небольшое расстояние, отделяющее их. Она прижалась к нему, охватила его руками, судорожно и с рыданием.
— Не надо, — попросил он. — Ведь я бы мог раньше приехать.
Она что-то шептала ему в грудь, он чувствовал ее горячее дыхание, ее слезы. Но вот подняла голову — залитые слезами щеки, радость в синеве зрачков.
— Значит, ты все же меня ждала?
— Разве ты не знал этого? — прошептала она.
— Об этом ты никогда не писала мне. Я ведь для тебя карьерист, и мне трудно было догадаться самому.
Она покачала головой, опять охватив его руками, все так же судорожно:
— Я потом все поняла. Ты правильно сделал. Мне все стало ясно. И я не виню тебя. Но написать тебе не могла. Не было сил. И я не верю, что ты здесь, что ты вернулся...
— Нет, я не вернулся, — проговорил он, погладив ее волосы, влажные щеки, мочки ушей, в которых капельками крови алели сережки. — Я, Ася, по делу. Незаконченное дело...
Она отступила, и в глазах — все то же ликование, даже после его этих слов. Точно она не поняла их смысла.
— Я понимаю, — прошептала. — Ты ведь на службе. И тебе надо куда-то. Но разве ты не побудешь, хотя бы час. Ну, хотя бы полчаса...
— Я приезжал по делу, — сказал он, присаживаясь на стул, все тот же их стул, купленный у фотографа по дешевке в первый месяц их совместной жизни. — Вот на первом же товарнике еду обратно.
— На товарнике, — повторила она, все глядя на него неотрывно. — Ты же голоден.
— Я в чайной.
Она даже не обиделась, покивала головой:
— Ну, конечно... Ты бы сообщил, что приедешь. Я бы в село сходила, достала бы сметаны, масла, а может, и мяса. Сменяла бы свое платье. Ты же знаешь, на покров режут баранов.
— Не мог я сообщить. Собрался сразу, в один день.
— С продуктами плохо стало, но я постаралась бы, — говорила она, как не слыша его слова, не понимая, к чему они, эти ее слова. — Деревенские берут вещи на продукты. Я приготовила бы не хуже, чем в чайной...
— Там одна жареная картошка. Да чай пустой. Но ничего. Я не есть сюда приехал. У меня срочное дело.
— И все же в следующий раз приходи к нам... Мы так ждем тебя. И я, и Никита. И не надо тебе опасаться моих родителей. Их уже нет, — добавила она вдруг дрогнувшим голосом и стиснула на миг губы. — Они умерли друг за другом. Давно уже. Так что не надо тебе опасаться их и своего начальства.
Он помолчал, ошеломленно глядя на нее. Значит, она промолчала, чтобы не беспокоить его. Она сама все перенесла, такое тяжелое горе. Одна, без чьей-либо помощи. И без него. Она боялась, как бы его присутствие здесь, на похоронах, конечно с отпеванием, не отразилось на его служебном положении. Он понял это сразу. И спросил ее:
— А меня не могла предупредить?
— Ты знаешь, — прошептала она тихо, сложив на груди руки, точно собираясь перекрестить себя. — Просто все это свалилось так неожиданно, и ты далеко, тебе не до нас было бы тогда... Не стала... Но ты бы разве приехал?
— Я бы приехал, — с усилием выговорил он и добавил уже уверенно: — Постарался бы приехать.
Он поднялся, она шагнула к нему, поняв, что он собирается уходить:
— Жаль, что ты не видел Никиту.
— Я его встретил у ворот. Я с ним поговорил.
Она просияла, даже рассмеялась звонко. Она была счастлива, так ему показалось: