Коротков помолчал, и Демьянов склонился к нему, разглядывая лицо; видимо, он заметил растерянность в глазах своего сотрудника, почувствовал вдруг, что и Короткова одолевают сомнения.
— Шитов запросил дело из Москвы на него. Документы придут, если не изменится положение на фронте...
— Ну что же, — хмуро сказал Коротков, — раз начальники решили, так и должно быть. Значит, это правильно.
— Ты не злись, — миролюбиво попросил Демьянов. — Ты же видишь обстановку. Обойдут немцы Москву, и бои начнутся под нашим городом сразу же. Враг в городе — это хуже всего.
— Я это понимаю...
— А раз так — и дело это пока с концом. Что ты собираешься завтра делать?
— Пойду по дистанциям к начальникам кадров. Может, числится у них или числился Белешин Илья Андреевич. Потом попрошу Семикова, чтобы он сходил к Груздеву, расспросил, не был ли у него Белешин... Спрошу у Гладышева, как там Буренков...
— Это все, может, и нужные дела, — перебил его Демьянов, — но завтра с утра тебе надо ехать в Ярославль. Сегодня взяли спекулянтку Грошеву с поезда. Везла из Ярославля сахарный песок и крупу. Сделали обыск. У нее целый склад. Есть сообщники в Ярославле. Собирался Кондратенко, но надо и тебе ехать. Суть дела он тебе расскажет.
— Хорошо, — поднялся Коротков. — Успею часа два соснуть. Две ночи в поездах. Шатает даже, да просвистело на товарниках.
— Ну, иди... Да, сына повидал?
Коротков ждал этого вопроса, готовился к нему, но смутился.
— Повидал. Недолго, правда. В школу шел мальчишка...
— Разве ты не в семье ночевал? — поднял брови Демьянов.
— Нет, у старого сослуживца...
— А не был в семье сколько?
— Десять лет.
Брови Демьянова поднялись вверх.
— Это как понять тогда?
Коротков пожал плечами:
— Так я пойду, Дмитрий Михайлович.
Идя коридором, он думал о том, почему же и правда он не пошел к Асе. Может быть, невыносимо было стыдно за то, что оставил ее на столько годов, а может быть, все еще помнил то указание от Мохначева и свято выполнял его, как безукоризненный, исполнительный работник? Может быть, и это.
В городе царствовал ветер. Он гремел водосточными трубами, ломал сухие сучья, шелестел листвой по мостовым, гудел тонко и заунывно проводами в небе.
Коротков шел, мечтая, как сейчас придет, свалится в кровать и уснет до утра, до которого осталось всего ничего. Но, когда пришел домой, разделся, сна не было. Он принялся разбирать документы, бумаги, раскладывая их на столе.
И когда огонь запылал в печи, ему припомнились ушедшие уже годы. Чухлома, копия первого протокола о хулиганах, написанного им. Вот он в Иваново-Вознесенске — оттуда фотографии. В Тейкове было однажды у магазина волнение рабочих, недовольных перебоями в снабжении хлебом. Ему пришлось тогда убеждать людей. За участие в тех событиях ему дали грамоту — и вот она в желтом пламени. Письмо от Аси. Он нерешительно поднес листки бумаги к огню — пламя осветило вздрагивающие пальцы. Торопливо поднял удостоверение какое-то. Ах, да — это о получении осоавиахимовского значка. Это расставание проще и легче... А теперь пламя на пышной прическе семнадцатилетнего парня. Было как раз перед поступлением в милицию. Его снял проезжий фотограф за пяток яиц. Добродушное лицо с вылупленными глазами. Нет уже тех телячьих глаз, нет пышной шевелюры...
Коротков потер щеку, шевельнул клюкой пепел с остатками невыгоревших бумаг — пепел вспыхнул, поплясали язычки, погасли тут же, и только в глубине печи еще мерцали искорки.
Он поднялся со стула, пересел на кровать и, кажется, лишь на миг забылся, как услышал стук в доме. Жильцы уже подымаются. Кажется, первой — мать Нюси. Уходит она рано, для себя и для дочери готовит еду. Он отодвинул занавеску — на улице темно. Снова задернул занавеску, достал из кармана завернутый в бумагу бутерброд: кусок хлеба с салом — Асин подарок. Пошел на кухню, поставил чайник на примус. Появилась Нюся, торопливая и растрепанная. Увидев его, ахнула, откинула волосы, принялась приглаживать их.
— Рано вы что-то сегодня, Петр Гаврилович?
— Служба, что поделать, — улыбнулся он, проходя мимо. — А как у вас работа?
— Новобранцев сейчас стрижем наголо, — ответила она. — Рука устает, немеет к концу смены. Конца и краю нет им, этим новобранцам.
— Это хорошо, если конца и края нет...
Он внес чайник в комнату, налил в кружку кипяток, пил быстро, давясь. Жевал ставший сухим хлеб, съел кусок сала, похрустел ландрином. Ну, и хватит. Время военное — нечего разъедаться. Надел и сегодня шинель, подтянулся ремнем и вышел на улицу.
Он вернулся из Ярославля на другой день с двумя сообщниками спекулянтки Грошевой — пожилыми мужчинами, укрывшимися от фронта за «броней» и занявшимися скупкой продуктов в деревнях, перепродажей их на базаре. Сдав их в камеру предварительного заключения, в тот же день отправился в дистанции железной дороги. Он мало надеялся, что найдет Белешина. Так оно и вышло: Белешин Илья Андреевич не числился ни в путейцах, ни в связистах, ни в движенцах.