Она отвернулась. Она даже сделала шаг в сторону к тем женщинам, которые, бросив разговор, уставились на них с любопытством. Даже плачущая затихла.
— Вот он бы к вам пришел, случись беда.
Она не попрощалась даже. Но, когда шел от дома, сзади послышался легкий топот. Он оглянулся и увидел ее смущенное лицо.
— Извините меня. Опомнилась. Просто это какое-то дело неожиданное.
— Он под следствием. Еще не ясно, имеет ли он отношение к преступлению. Это надо выяснять.
Она закивала быстро-быстро и опять покраснела:
— Когда это надо будет?
Камера была большая и холодная. В коридоре топили печь, в щели сочился синий дымок. Целыми днями он лежал на нарах и смотрел в кусочки неба за решетками. А то вскакивал и принимался ходить по камере. Он ждал, что его скоро вызовут, скажут о суде. А если суд, то статья ему уже готова — ранее судим за бандитизм, теперь связь с уголовным миром.
Ночью не спал, ворочался: и ночью ждал вызова. Его долго держать не будут, дело требует следствия.
И правда, его вызвали однажды, провели в маленькую комнатку, и здесь он увидел Римку. Она встала со стула и пошла к нему, прямая и молчаливая. Он усмехнулся и даже подался назад, оглянулся, ища глазами Короткова, — конечно, это его работа. Он так и спросил:
— Тебя Коротков назначил ко мне?
— Он самый.
Она взглянула на него, и в глазах он увидел искреннее сочувствие и даже жалость. И это обрадовало его, и сжало сердце волнение: смотри-ка, значит, есть еще кому о нем думать.
— Вот смотри ты, — проговорил он. — Как жил на Севере, сеструха ни разу не побывала и ни одного письма не прислала, а написала только, когда вышел на волю. А ты, гляди-ка. Ну, спасибо тебе.
Он подсел на стул, притянул ее к себе, и она не сопротивлялась, как-то вяло и мягко опустилась рядом на стул, склонила голову.
— Жалеешь меня?
— Конечно, — ответила она. — Еще бы. Не чужой ты мне.
— Ты все твердишь это, — резко оборвал он ее, — а сама с тем.
— Ничего с тем нет у меня, — ответила она и глянула на него широко открытыми глазами. — Он добрый к ребятам.
— Ну уж от меня ты не дождешься этой доброты теперь.
Он отвернулся и стиснул зубы, и весь мир как бы качнулся, навалился ему на грудь этими решетками и заплесневелыми стенами старинного монастыря. Он кулаком постучал в грудь, она заметила, спросила:
— Болит, что ли?
— Сердце, — ответил. — Последние деньки, может, стучит оно.
Она не удивилась этим словам, и он вдруг решил, что Коротков, конечно, доложил ей все, что ждет его. И сказал шепотом:
— Меня, может, и не будет, Римма. Это ладно. Но вот готовил я деньги для семьи. Деньги пропали теперь. Милиция взяла. Мои деньги, а думают, будто я кассу где очистил. Обидно. За жизнь за свою не было так обидно. Значит, сколько вор ни работай, его всегда будут вором считать... Все его деньги — ворованные деньги.
— Да зачем нам эти деньги, Роман? — сказала она. — Что на них сейчас купишь? Обойдемся и без них.
Он засмеялся вдруг. Подумать только, она ничуть не думает о статье для него.
— Мне не выбраться, Римма, чувствую по всему.
— Как же так, — возразила она, — если за тобой ничего нет. Коротков говорит, что все еще неясно. Тебе просто надо верить в себя, доказывать и не скрывать ничего.
Ага, вот он Коротков! Вот она затея свидания.
— Ты играешь в невинную, Римма, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка не получилась. — Теперь мне ясно, что Коротков надеется вытянуть из меня кой-какие секреты. Но их у меня нет. И ты можешь это передать ему. Он тебя спросит. Нет у меня секретов. Как на духу я перед тобой.
— Я клянусь, Роман, чем хочешь, хошь ребятами своими, — и заплакала. А его опять охватило волнение и тепло к этой потянувшейся к нему женщине. Он обнял ее и покосился на решетчатую дверь, у которой стоял спиной к ним милиционер. Может, и подслушивал, но был далеко, и стук шагов по коридору арестованных и грохот дверей вряд ли давали возможность услышать тихий голос Буренкова.
— Это ничего, — сказал он. — Коль выйду, заработаю новых денег. Может, и побольше. Я же подрывник. Пойду на какой-нибудь канал. Денег много будет... Оденем ребят как следует, выучим их.
Она вытерла сухие уже глаза, и в них он снова увидел жалость. Нет, даже канала ему не видать.
Милиционер постучал, и гулко задрожала дверь. Буренков вздрогнул — точно это выводной на допрос или же к стенке. Помнится, так вот выводили: короткий стук шагов, рука на плече соседа, хриплый вскрик. И уходили в ночь, и нет их, не встречал более. Какие-то лица, улыбки, а то и смех, и плач, и свистящий ветер за стенами, в проволоке, в вышке часовых и замирание сердца, как на качелях: твой черед, Буренков, — а в сердце яростная тоска по жизни. Прошло такое чувство — и вот оно снова. Она, Римма, принесла с собой ту тоску по жизни.
— Ладно, иди, — попросил он.
Милиционер вошел с какой-то нетерпеливой настойчивостью, постукивая каблуками. У него было квадратное лицо и крупный пористый нос.
Роман остановился подле него, попросил:
— Отвернуться, гражданин начальник, нельзя?