— На фронт пошлют, — ответил равнодушно. — Мужик ты здоровый. Почему не взяли раньше?
— На броне был.
— Ну, прощай бронь, только и делов. Не бойсь...
Он похлопал по плечу соседа, и тот, криво улыбнувшись, встал с койки. Отходя, точно спохватился:
— Тебе тоже суд будет?
— Что ж мне, манная каша, что ли? — ответил зло.
Он подошел к окну, оно сверкало крестами решеток. Туда пробивался свет дня, брезжил. Значит, там, на воле, было солнце. Здесь — один электрический свет. Достать бы до решеток. Сзади в двери щелкнул «глазок», и он понял: за ним следит милиционер.
До вечера его не покидало ощущение приближающейся опасности. На ужин выдали привычное — крутой ячневой каши, по кружке кипятка. Каша была без соли, кипяток горяч. Во время еды то и дело били зенитки неподалеку. Всю ночь он ворочался, старался не заснуть. И под утро, когда встал тот, с копной волос, он выкрикнул:
— Эй ты, разобью башку!
Парень остановился возле его койки, помедлив, пошел к параше. В руках у него ничего не было. Но назад пошел уже с другой стороны. Значит, надо ему было пройти мимо Буренкова. Сегодня, Роман, победил ты сон, а вот завтра... Завтра будешь спать, как нанюхавшись кокаина. И тогда они подойдут к тебе бесшумно.
— Я так и знал, — пробурчал Буренков, вваливаясь в комнатку, ту самую, в которой недавно сидел с Римкой. — Так и знал, что опять будет допрос.
Коротков взял портсигар. Он сделал вид, что не расслышал слов.
— Закури. Садись и закуривай!
Буренков сел, осторожно вытянул папиросу негнущимися пальцами, сунул к губе. Закурив, уже мирно спросил:
— Надеетесь все же вы, что я темню, гражданин начальник? Вот безвинно я влип, ей-богу.
— Верю я тебе, — отозвался Коротков.
Буренков похмыкал уже смущенно.
— Получили мы дело, — заговорил Коротков. — Познакомился я. Ну и цепь, целая цепь...
— Ошибки молодости, — сказал, склоняя голову. — Значит, война, а дело мое берегут? Выходит, что надо беречь.
— В Тамбове был?
— Было такое дело. Там две кассы. Мелочь одна...
— В Харькове?
— Сейф.
— В Твери?
Буренков вспомнил гостиничный номер: темная мебель, ковры, люстра и чемоданы какой-то важной семьи.
— Да, там мы совершили кражу в гостинице.
— Поезд Москва — Ярославль?
— Это артельщики ехали с деньгами. Взяли деньги на «экс»[13]. Прыгали на ходу...
— А что до этого?
Буренков оторопело глянул на него. Он поперхнулся дымом.
— Ну да... Был же ты когда-то просто рабочим. Этого в деле нет. В графе профессия — «конфетчик».
— Я даже и не помню того времени. С двенадцати лет в колонии. За бревно. Хотел продать на жратву. Стащил в Москве на станции. Попал в облаву...
— А раньше?
— А раньше и верно конфетчиком был. В Ярославле у конфетчика Култышкина. Вертел конфеты. Черное житье было. Хозяин выгнал меня, потому как сыну нащелкал. Лез все ко мне, смеялся, щипал. Взял я мутовку для масла и нащелкал. Хозяин меня выгнал. Осенью было. До полуночи сидел в сарае, потом по улицам бродил. Приютил сосед, накормил, дал денег на дорогу. Тогда я и уехал в Москву. А в Москве знакомый отца по Чухломе в газетчики устроил. Может, до сего бы к типографии прилип, а тут война да голод. Тогда-то и бревно спер. Будь оно неладно, попало на глаза. С бревна все пошло... А что это вас заинтересовало? — удивился вдруг. — Никогда меня про это не спрашивали. А только — как взял сейф да с кем был...
Коротков засмеялся, закачался на стуле. В решетках окна заплясали солнечные блики.
— День сегодня какой, — проговорил он. — Как начало осени. Не подумаешь, что уже ноябрь.
Буренков покосился на окно, сказал тихо, печально:
— Погода мне нипочем. Мне одна погода:
пропел он негромко. Вдруг вздрогнул от выстрелов зенитки, пожаловался:
— Ночью не спала вся камера. То и дело лупят зенитки. Самолетов нет, а лупят...
— Значит, были самолеты. Разведчики шли. Высматривают, фотографируют. Неизвестно, что будет. Могут на нас прямым ходом пойти немцы. Вчера ушла под Москву целая дивизия из области. С ней Порфирий Аниканович Гладышев, наш оперуполномоченный с левого берега. Не забыл его?
Буренков подвигал скулами, злые огоньки блеснули в узких глазах:
— Он мне едва пулю в висок не пустил. Нет добра в нем.
Коротков покачал головой:
— Провожал я его вчера на вокзале. Вспоминал он тебя. Сказал, чтобы выяснили мы все о тебе точно, чтобы не было ошибки. А ты говоришь...
— Потому что под пулю, может, идет, — задумчиво сказал Буренков. — Может, гибель почуял.
Коротков вздохнул глубоко, не зная, что ответить на эти слова. Где-то там, под Москвой, уже идет осенней грязной дорогой Порфирий Аниканович.
— Идет сейчас навстречу войне и думает о нас с тобой.
Буренков зло хохотнул, но осекся, замолчал.
Коротков встал, прошелся по комнате, слушая тяжелые шаги в коридоре выводного.
— Вот судьба тебе выпала, Роман Яковлевич. Ехал бы дальше с эшелоном, — и не встретил бы Белешина. Жил бы, работал.
— Сеструха у меня здесь, — хмуро ответил. — Думал, застану.
— Ну да еще Груздев. Может, из-за Груздева? Есть, где выпить?
Буренков потряс головой: