Он посмеялся, но, заметив, что Коротков не улыбнулся даже, а сидит все такой же мрачный, рассердился:
— Ты уж не первый раз суешься с этим заявлением.
— Пора, значит, решить положительно.
— Значит, на фронт? Ты узнал, что Гладышеву пришла повестка из военкомата и что он через два дня уходит с дивизией под Москву. Вот потому и ломишься ко мне с заявлением.
— Может, и поэтому.
— А скорее всего — ошибка с Буренковым выбила тебя из колеи, Петр Гаврилыч. Ты обиделся на мой приказ, хотя сам понимаешь, что я должен судить ошибки своих подчиненных.
— Может быть, тут и есть ошибка. Есть тут и недосказанность. Но могло же и так быть, что Буренков встретился со старым приятелем по уголовному миру. Даже выпивал с ним или остался ночевать, но почему после этого сразу же его надо записывать в соучастники? Где те данные?
— У него, у Буренкова, — отчеканил жестко Дмитрий Михайлович. — У него. Но он молчит. Еще бы он сказал, бывший рецидивист, лагерник. Нет, приказ я правильно отдал. В назидание на будущее. А тебе заявление не подпишу. Иди и ищи этих мануфактурщиков. Они с оружием...
— Но у меня ничего не получается. Я растерял все это дело...
— Ты так говоришь? — заметил недовольно начальник, потирая левую сторону груди. — Будто ты ничего не делаешь. Но ведь ты сделал многое за это же время.
— Было, конечно, — согласился Коротков, — одно раскрытие убийства на Черной речке чего стоило нам всем.
— Ну, то-то и оно-то... Политрук заходил утром, советовался, кто бы об опыте работы рассказал на занятии по краткому курсу истории ВКП(б). Я назвал тебя. Он найдет тебя сегодня...
Демьянов протянул Короткову заявление, но тот помотал головой, и тогда начальник совсем рассердился. Он даже стукнул кулаком по столу и приподнялся, в упор глядя на Короткова:
— По законам военного времени не хочешь за дезертирство в трибунал?
Коротков скрипнул зубами.
— Свет сошелся?
— Сошелся свет, — проговорил Демьянов, впихивая заявление Короткова в руку ему. — Иди, полдня даю тебе отдохнуть. По улице погуляй, успокойся. Тихо стало, — кивнул он головой на окно, за которым уже ложился снег. — Полюбуйся... Правда, любоваться где там. Вчера прибыли к нам из Калинина шестеро милиционеров во главе с начальником. Последними уходили из города. Немцы били по ним из пулеметов. Так что сведения совершенно точные насчет Калинина. Бои идут на улицах. А если возьмут Калинин, значит, смотри, Москва охватывается в кольцо.
— Может быть всякое.
— Конечно, может быть.
Демьянов взял папиросу из портсигара, кивнул головой:
— Иди, Петр Гаврилович. Иди и думай, как найти беглых. Сам понимаешь, что они могут натворить, появись немцы на улицах города...
Он потер покрасневшие глаза, и Коротков подумал, что сейчас опять скажет о рефлексе на челюсть из-за нехватки кислорода. Но начальник сказал угрюмо:
— Война войной. И Калинин — наша печаль. Но нам надо делать свое дело. Поэтому иди и думай...
Коротков вышел на улицу. Мягкий снег влажно лип к ногам. Несло холодом с Волги.
Он, не торопясь, прошел улицу до перекрестка. Редкие прохожие взглядывали на него, дивясь его спокойному и безмятежному виду. Идет вразвалку, курит, пуская кольцами дым.
Возле кинотеатра, в садике, присел на скамью. По соседству два старика с гладко выбритыми лицами, одетые аккуратно. Как бывшие военные. Они вели оживленный разговор. Один — в серой каракулевой папахе — тонким голосом:
— Я до революции каждое лето выезжал в Испанию — в Биарриц. У меня связи были в Министерстве путей. Виза просто, всегда пожалуйста вагон, международное купе. Лечил там печень превосходно. После революции о каком Биаррице разговор мог быть?
Второй — сердито:
— Попробовали бы попроситься в Биарриц, особенно в тридцать шестом, когда в Испании шла война с фашистами.
— Да, и не говорите. Но вот сейчас война, а боли стихли. Чем это объяснишь?
Оба засмеялись.
«Они ждут немцев, — подумал Коротков. — Ждут, чтобы снова ездить на курорты. Какие-то бывшие: нераскрытые ротмистры, или же коллежские, или из купцов. Они рады будут ездить по заграницам».
Он отбросил окурок, прошел мимо стариков, и те, увидев его глаза, осеклись сразу, выкатили грудь, как перед командиром, а на лицах умиление и почтение, подобострастие, которое впиталось в них за годы Советской власти.
Коротков быстро вышел из садика и направился к вокзалу. Посудомойки Заваркиной не было на работе. Застал он ее у дома, каменного, трехэтажного, по соседству с железнодорожной больницей. Она сидела на скамейке, слушая печальный разговор женщин, одна из которых все плакала и терла лицо.
— Заваркина — это я, — ответила она на вопрос Короткова. — А что вам?
Коротков отвел ее в сторону и попросил, чтобы она свиделась со своим знакомым Романом Буренковым, который задержан по одному делу и находится в изоляторе.
Она покраснела вдруг и тут же нахмурилась. Голос стал злым и нервным:
— С какой это стати? Я встречалась с ним всего два раза. Нелегкая меня связала. Я тысячу раз корю себя за это. И не впутывайте меня больше.
— Но он вас вспоминал по-доброму.