— У наших отберут шубы да валенки, — вставил Буренков.
Семиков резко обернулся к нему:
— А ты сиди! Тебя еще не хватало слушать.
— Предупредили бы с самого начала.
Коротков посмотрел на его пасмурное лицо:
— Говоришь, отберут? Есть ли что отбирать, как все сожжено да побито...
Теперь Буренков не ответил, опустил голову.
Коротков отвернулся, разглядывая кусты по обочинам. Он думал, говорить или нет о цели поездки. Наконец решился, сказал:
— Мы едем в деревню, Роман Яковлевич. Там ранили какого-то человека. Может, это Белешин или Кореш. Ты должен опознать его.
— Может, и опознаю, — ответил тот.
— А еще спросить надо, где Иван Иванович?
Буренков вскинул голову, он цыкнул зло себе под ноги:
— Я не следователь.
— Но это нужно.
— Раз нужно, спрошу.
Машина вдруг остановилась. Коротков выглянул из кузова и увидел, как, обтекая машину с двух сторон, точно река, идут и идут мужики и парни, одетые кто во что — в фуфайки, кожанки, шинели, куртки, даже полушубки. Он видел лица — бородатые и безусые, совсем мальчишеские, чисто бритые и в щетине, обветренные, крепкие. Глаза будущих бойцов останавливались на Короткове — одни были равнодушны, некоторые любопытны, некоторые насмешливы, как показалось ему. Мерный, почти по-солдатски подтянутый шаг звучал тяжело и четко.
— Давай-давай, ребятки! — слышалось изредка откуда-то из глубины колонны.
— Будущие войска, — проговорил Семиков завистливо. — Спрыгнуть да за ними пристроиться.
— Хватит и без вас людей в России, — проговорил вдруг Буренков.
Семиков дернулся даже, закричал:
— Не тебе считать людей России, понял?
— Ну-ну, — попросил Коротков, устало опускаясь на сиденье. — С чего взъелся? Действительно, смотри, какая силища прет. А какие мужики — самый цвет. Пахари, молотобойцы, трактористы...
Колонна прошла, и теперь потоком двинулись провожающие — на повозках, верхами на конях, пешком, на велосипедах. Женщины, мальчишки, даже старики. Куда они шли?
Семиков ответил на немой вопрос Короткова:
— До города идут. Там прощаются обычно у перевоза или у вокзала и идут обратно...
Десятки верст по такой дороге, под дождем, по грязи...
Машина тронулась снова и вскоре опять остановилась. Дальше начиналась сплошная грязь.
— Не проехать, — сказал шофер. — Как хотите, засяду сразу же.
Посоветовавшись, машину вернули назад, а сами пошли пешком. Шли по столбам, слушая их мерное и далекое осеннее гудение. Буренкову было приказано идти впереди, и он, пригибаясь, косолапил, — не оглядываясь, не спрашивая ни о чем. Плечи его покрывались падающим легким снежком, ноги в разношенных сапогах оставляли черные, угольные следы.
Коротков, Шитов и Семиков шли следом молча, только дымили папиросами да покашливали наперебой. Коротков думал о раненом, что сейчас лежит при смерти в деревне. Кто он? Что, если совсем другой человек?
Пустошь была небольшой деревней из нескольких домов, по большей части стоявших на каменных «стульях».
Возле одного из них на завалинке сидел сельский милиционер Савостин. По углам избы стояли два пожилых красноармейца с винтовками. Их прислали из охраны плотины.
Савостин поздоровался — смуглое мальчишеское лицо посинело от холода.
— Замерз, ожидая вас. Долго что-то.
— Машина не прошла, — пояснил Шитов.
Они поднялись на крыльцо, и здесь Коротков, взглянув на Буренкова, сказал:
— Давай, поговори с ним, Роман Яковлевич. Хорошо, чтобы он намекнул о тех.
Буренков покачнулся на скользкой ступеньке, и Шитов сзади подтолкнул его, прикрикнул:
— Ноги не держат, что ли? Да чтоб без ерунды там! Не вздумай ему о чем другом говорить.
— Не доверяете, значит?
— Доверяем, — быстро ответил Коротков. — Но предупредить надо, на всякий случай.
— Ну, коль на всякий случай...
Буренков шагнул в дверь, шаги его затихли в глубине избы. А они стояли и ждали. Снег кончился, заблестела маковка церкви в полкилометре. За церковкой возвышались холмы. За ними уже и Рыбинское море. Оно чернело полосой, и видны были чайки, как будто обрывки белой бумаги, — словно сидел кто на берегу и рвал в клочья эту бумагу, и вот она летела над водой и таяла в небе, точно сгорала в лучах этого безжизненного по-осеннему солнца.
Снова застучали шаги, и, пригнувшись, встал на пороге Буренков.
— Кореш это. Продырявили его здорово... Синий уже. Ему на один вдох жизни.
Они не ответили, а смотрели на него. И он сказал еще:
— Он ругаться стал, назвал меня сукой. Пожалел, что не пристрелили там в городе. Я сказал ему, что тоже в заключении. Что взят для опознания.
— Ну, он что?
— Все равно грозил.
— А о тех? — нетерпеливо перебил Шитов. — Намекнул ли хоть?
— Не знает он. Пообещал только, что вот взорвут плотину и потопят меня. Туда мне и дорога... Кто — не сказал, — обернулся он уже к Короткову. — А те, может, и неподалеку.
— Мы и сами знаем, что они неподалеку, — оборвал его зло Шитов. — А точно ли? Это все бабушка надвое сказала. Может, и пугает.