Но что же прикажете делать теперь – потребовать у Маши страховой полис назад? Нет, это совершенно невозможно. Этого не позволит его мужская и человеческая гордость, да ведь он действительно любил ее и только поэтому так поступил. Пусть она принадлежит теперь другому, его бывшему другу… Тут он поморщился, словно от зубной боли. И в самом деле, что за друг Алешка Пешков, он же писатель Алексей Максимович Горький? Как и почему он стал ему другом? Вероятно, так же, как и все остальные, из-за его миллионов. Это обижало Морозова и оскорбляло до глубины души. Неужели же сам по себе он ничего не значит? Вот был бы он, скажем, простым мещанином, а во всем остальном, за исключением денег, точно таким же – как смотрели бы на него люди, как с ним разговаривали? Ценили бы его точно так же, так же дорожили бы его мнением? Разумеется, нет. Но дело даже не в этом. Если бы родился он, как дед его, в простой крестьянской семье, смог бы он, как дед, подняться из низов, стать миллионщиком? Он-то, Савва, пришел на все готовое, на то, что создано было дедом Саввой Васильевичем и приумножено отцом Тимофеем Саввичем. Люди говорят, что он хороший хозяин и отличный управляющий. Но одно дело – управлять уже созданным, и совсем другое – создавать заново.
Впрочем, вопрос этот можно было бы решить на практике. Передать дела на мануфактуре другим директорам, самому ехать в те места, где его никто не знает, попробовать на ровном месте создать там что-нибудь. Вот вам и ответ будет, стоит ли он чего-то сам или нет.
С другой стороны, зачем ему это? Тратить драгоценные годы жизни, которой, вероятно, и так немного осталось, – для чего? Чтобы доказать, что ты что-то значишь помимо отца и деда, помимо мамаши, железной женщины, которой, собственно, и принадлежит вся Никольская мануфактура? Нет, нет, глупо это все, глупо, да и поздно. Как-то отяжелел он в последние годы, и ничто его уже не радует. Последний раз горел он вдохновением, когда создавали они с Немировичем и Станиславским Художественный театр, тогда еще Общедоступный. Вот это было дело – красивое, новое, благородное. И на эти же годы пришлась любовь его с Машей, Марией Федоровной Андреевой-Желябужской.
Но счастье было недолгим: годы шли, бежали, и счастье, как рыбка, ускользнуло между пальцами, и Маша ушла от него, и сам он ушел из театра. Теперь он чувствовал себя никчемным, опустошенным, больным чувствовал и старым, хотя от роду было ему всего сорок три года.
Да-с, господа, верно говорят: у кого щи пустые, а у кого жемчуг мелкий. Скажи рабочему с его мануфактуры, что директор Савва Тимофеевич Морозов несчастлив в жизни, ведь ни за что не поверит. Бедный человек обычно думает, что, попади ему в руки миллион, он тут же сделается счастливым, не понимая, разумеется, что у миллионщиков свои несчастья, которые, может быть, переживают они сильнее, чем оглушенные суровой судьбой бедолаги.
Мануфактур-советник сидел в кабинете за столом, спиной к двери и невидяще глядел в застывшую за окном бархатную ночь. Отвлеченный потоком печальных мыслей, он не услышал, как за спиной его осторожно открылась дверь, и не увидел, как в кабинет бесшумно вступил высокий человек в темном пальто с лицом, до половины закрытым снизу черным шарфом. Дверь кабинета за собой человек не закрыл, так и оставил полуоткрытой, через нее сейчас зияла из коридора внешняя тьма.
Постояв секунду на пороге, незваный гость тихо шагнул вперед. Под ногой его скрипнула половица.
– Зина? – Морозов повернул голову, но не увидел привычных пышных очертаний. – Зинуша, это ты?
Он крутанулся на кресле, которое вращалось вокруг своей оси, как круглые стулья пианистов, и наконец увидел темного пришельца. Тот стоял неподвижно в двух шагах от Саввы Тимофеевича, глядел на него застывшим взглядом.
– Вы кто? Что вам нужно? – Мануфактур-советник пытался было встать, но его пригвоздил к стулу голос темного.
– Сидеть, – прошипел тот.
Настольная электрическая лампа освещала часть комнаты, страшный гость замер в тени, словно боялся, что свет испепелит его, как ночного упыря. Наконец он слегка пошевелился, сделал шаг, и Савва Тимофеевич увидел, как в руке его блеснуло длинное лезвие.
Предательский холодок пополз по спине Морозова. Браунинг лежал у него в ящике стола, на расстоянии вытянутой руки. Однако, чтобы взять его, нужно было повернуться к темному человеку спиной и оказаться на пару секунд совершенно беззащитным. Однако бросаться на противника с голыми руками тоже было нельзя. Нож в опытных руках – страшное оружие, дающее врагу подавляющее преимущество, и никакой боксинг тут не поможет.
– Что вам нужно? – повторил Морозов. – Деньги? Они в столе. Я сейчас достану…
Однако наивная его уловка не удалась. Он не успел и двинуться с места, как темный шагнул к нему и упер в его горло нож. Холодная сталь оледенила не кожу, а само сердце Саввы Тимофеевича, парализовала волю его и ум. Оказывается, жизнь была ему очень дорога. Оказывается, он вовсе не готов был умереть прямо сейчас.
