К делу своему она привлекла безобиднейшего попрошайку Иваныча, имевшего, правда, несколько мефистофельский вид, который был усилен черным пальто и черным же шарфом на физиономии, из-под которого сверкали огненные демонические глаза Иваныча. Он, как всякий почти попрошайка, имел недурные артистические способности и легко мог изобразить налетчика и даже убийцу.
Спрашивается, почему же она не взяла натурального грабителя, которых на Хитровке было пруд пруди? А именно потому и не взяла, что настоящий налетчик мог увлечься и начать грабить дом по-настоящему, а это в ее планы совершенно не входило. Иваныч же был весьма доволен пятью рублями, которые она ему посулила за все предприятие. Правда, когда узнал, что для правдоподобия, может быть, придется полоснуть ему по руке ножом, попросил возвысить гонорар до десяти рублей – так сказать, за физический ущерб.
– Так это же тебе только на руку, – сказала Ника, – увечному больше подают.
Но Иваныч был с ней не согласен.
– Э, нет, – сказал он. – Мне если занадобится рана или шрам, так я гримом обойдусь, а полосовать себя просто так, за бесплатно – держи карман шире.
Ника, видя, что стоит он на своем твердо, со вздохом доложила еще пять рублей, округлив, таким образом, сумму гонорара до десяти. Зато представление вышло на славу, очень натуральное, и шишка у Морозова получилась совершенно настоящая, и, главное, удалось втереться к купцу в доверие.
И вот теперь все предприятие оказалось на грани провала.
Впрочем, с нижним бельем все вышло более или менее. Расторопный приказчик в галантерейной лавке, не касаясь клиента руками, обмерил ее бедра, скромную, практически невидимую еще грудь и плечи. На миг на лице его появилось озадаченное выражение, но Ника нарочито грубым голосом спросила:
– Что ж, нет у вас подходящего размера? Так мы в другую лавку пойдем.
Приказчик заторопился, залебезил, стал рыскать по магазину и, разумеется, немедленно нашел подходящие размеры.
Еще проще вышло с обувью. Тут уж никаких проблем не было вовсе, хотя ступни у Ники оказались меньше, чем у обычного юноши ее роста, и более узкими. Ну, тут она просто взяла что пошире, снаружи все равно не видать, что нога в ботинке ходит свободно, – главное, чтобы мозолей не натерло.
А вот со штанами, пиджаком, рубашками и ливреей дело оказалось гораздо сложнее. Пока Тихон сам отбирал все это, Ника лишь покорно кивала, со страхом думая, что делать, если он пройдет за ней в примерочную. Тут ее камуфляжу и конец!
И действительно, когда она, нагруженная ворохами одежды, отправилась в примерочную, за ней следом затопал Тихон. Эх, мать честная, ну что ты будешь делать?!
Она на полдороге вдруг встала как вкопанная и сказала строго:
– Не лезь! Погоди снаружи.
– Ты чего? – удивился Тихон. – Надо же поглядеть, как сядет.
– Сам погляжу, – отвечала она. – А будет сомнение, так выйду и у тебя спрошу.
– Эдак туда-сюда не находишься, – отвечал Тихон. – Ничего, я уж лучше рядом постою, так и проще, и быстрее.
– Стой, говорю, – крикнула она басом и топнула ногой. – Сказано – не ходи, значит, не ходи.
Он поглядел на нее с изумлением: мальчишка-то оказался с норовом.
– Стесняюсь я, – объяснила Ника.
Он засмеялся – где это видано, чтобы парень мужика стеснялся?
– Разные бывают мужики, – неприязненно отвечала Ника. – Сам оденусь, не ходи за мной.
И нырнула в примерочную. Свалила всю одежду на особую тумбочку. Несколько секунд стояла, борясь с ужасом. Потом выдохнула: сначала надо было успокоиться и только потом – начинать примерку.
И правильно, что замешкалась, потому что через полминуты вдруг откинулась в сторону занавеска примерочной, и внутрь заглянул Тихон. Глаза его светились подозрением.
– Что-то ты странно себя ведешь, паря, – проговорил он, не сводя глаз с Ники. – Нет ли у тебя дурной болезни, или какой другой кожной хворобы? А ну, Никанор, оголись!
Сердце у Ники провалилось в пятки. Неужто придется все бросить и с позором бежать? Невозможно, никак невозможно. Но ведь еще хуже будет, если по слову Тихона взять и оголиться. Это уж тогда всему конец: и в полицию заметут, и ночное неудавшееся ограбление припомнят, и уже, пожалуй, ни Рудников, ни сам Нестор Васильевич не спасут. Но что же делать, что делать?
– Давай, давай, оголяйся, – повторил великан нетерпеливо и, дернув ее за правую руку, завернул вверх рукав.
Она было хотела закричать и вырваться, но он держал ее крепко, словно стальными тисками, и внимательно изучал руку, голую до самого плеча.
– Теперь другую, – сказал и на левой руке проделал ту же операцию с рукавом и осмотром.
И тут до нее дошло. Тихон сказал: оголяйся, а не заголяйся. То есть до потайных мест добраться он не планировал. Ну, коли так…
– Я сама, – сказала она, когда он собрался осмотреть ее ноги, и прикусила язык: это же надо так глупо себя выдать.
– Чего? – спросил он, видно решив, что ослышался.
