Мария Федоровна была наследницей и распорядительницей всех морозовских миллионов, оставшихся ей от мужа, в том числе и Никольской мануфактуры, а старший сын ее, Савва, на мануфактуре этой был лишь директором и управителем. В ее дом в Трехсвятительском переулке постоянно являлись самые разные люди – от чиновников и деловых людей самого высокого полета до разного рода просителей и попрошаек.
С Саввой, которого она любила и втайне гордилась его умом и распорядительностью, какового не было в младшем сыне, болезненном и слабовольном Сергее, в последние годы находилась она в серьезных разногласиях. Все не могла простить ему, что женился он на разведенной женщине: до того как выйти замуж за Савву, Зинаида Григорьевна была замужем за его племянником, Сергеем Викуловичем Морозовым. Несмотря на суровый материн нрав, Савва Тимофеевич ее все-таки любил, хотя, бывало, и попрекал жестокосердием.
– Благотворительностью занимается, а никого не любит, – говорил мануфактур-советник с раздражением. – Все у нее от ума, а не от сердца. Отец-покойник души в ней не чаял, а умер – она даже из приличия не поплакала!
И вот такая женщина прочему-то вдруг заинтересовалась ничтожной фигурой камердинера.
– Да что тебе мой камердинер, – уговаривал ее сын, – не сват, не брат, не двоюродный дядюшка. Ты его, скорее всего, даже и не увидишь никогда…
– Глуп ты, Савва, хоть и умный человек, – сурово отвечала мать. – Врагов у тебя много, убийцу могут подослать.
Морозов только плечами пожимал – мысль о том, что подосланным убийцей может стать мальчишка-камердинер, казалась ему смехотворной. Гораздо проще было бы выстрелить в него из пистолета или где-нибудь в переулке зарезать. Да и кому будет выгодно его убийство, ведь все наследство останется ближайшим родственникам.
– Родственники самые супостаты и есть, – разумно отвечала Мария Федоровна, – ибо сказано в Писании: «Враги человеку – домашние его».
Савва Тимофеевич посмеивался, но Никанора на посмотрение матери все-таки привез: ему интересно было, что скажет о мальчишке мудрая старуха. Однако камердинер сорвал все представление в самом начале. Он вышел в самый центр зала, где вокруг неровно мерцали, разгоняя мрак, многочисленные свечи и поклонился Марии Федоровне поясным старорусским поклоном.
– Исполать, – сказал, – благословите, бабуся!
Старая купчиха при этих словах так побагровела, что мануфактур-советник испугался, как бы ее удар не хватил.
– Во-он! – закричала Мария Федоровна, едва только к ней вернулся дар речи. – Вон отсюда, шаромыжник!
Никанор зайцем порскнул за дверь, вслед ему неслись крики Морозовой и хохот Саввы Тимофеевича.
– Позабавил ты меня, братец, – посмеиваясь, говорил ему купец, когда спустя полчаса возвращались они домой. – Однако не злоупотребляй такими фокусами, люди разные бывают. Моя мамаша вот сурова, да отходчива. А другой и виду не покажет, а злобу затаит и до тех пор не успокоится, пока со свету не сживет.
– Да я от чистого сердца, – пискнул Никанор, – в толк не возьму, чего они на меня так взъелись!
– Если от чистого сердца, тем более глупо, – объяснял ему Морозов. – Дамы, брат, не любят, когда про их преклонный возраст говорят, а тем более когда бабусями величают. Тут тебе не Хитровка, тут нужно приличное обхождение.
Никанор исправно моргал голубыми от усердия глазами, а сам думал, что операция удалась как нельзя лучше: подойди он к ушлой старухе еще на пару шагов ближе, она бы непременно распознала в нем девицу. И уж тогда его миссии настал бы безусловный и окончательный карачун.
Нестор Васильевич сидел в своем кабинете над списком подозреваемых. Собственно говоря, правильнее было бы назвать его «списком незаслуженно обиженных», потому что никаких серьезных оснований подозревать ущемленных артистов и прочих театральных деятелей в покушении на Морозова у него пока не было. Те скорее бы уже предъявили претензии режиссеру, а купец для них инстанция слишком далекая. Кроме того, кто-то же убил филера, а с какой бы стати артисту его убивать?
С точки зрения Загорского, вся театральная версия казалась весьма и весьма сомнительной, если не сказать – неправдоподобной. И в самом деле, если предположить, что какой-то обиженный актер мог покуситься на жизнь Морозова, из-за которого он потерял место, тогда уж надо идти дальше и разрабатывать Станиславского и Немировича-Данченко, которые сильнее кого бы то ни было пострадали от ухода Саввы Тимофеевича из Художественного театра. Образы Станиславского с ножом в зубах и бородатого Немировича, по-пластунски ползущего к дому мануфактур-советника, могли, конечно, вызвать здоровый смех у театральной публики, но никак не могли помочь в расследовании.
