– Сам оголюсь, – в одно слово пробормотала Ника и скорей-скорей закатала одну штанину, а за ней и другую. Следом пришел черед живота, а за ним – спины. К счастью, ни груди, ни ягодицы Тихон на публике разглядывать не решился: они, хоть и были небольшими и субтильными, все же на мужские совсем не походили.
С некоторым сомнением Тихон пробормотал, что вроде бы все чисто, и разрешил Нике-Никанору примерять одежду в одиночестве. В какие-то полчаса все было перемеряно и нужная одежда отобрана. Тихон ворчал, что уж больно долго мальчишка в примерочной возится, а как по Нике, были побиты все рекорды скорости. Имелась в лавке симпатичная одежда и для барышень тоже, но мимо нее пришлось пройти с подчеркнутым равнодушием. Ничего, придет и ее час…
С этого дня началась у Ники-Никанора совершенно новая, странная и незнакомая – камердинерская – жизнь. Премудростям профессии учил ее все тот же Тихон. Держался при этом весьма строго и даже сурово. Никанору, говорил, доверена высокая честь – постоянно состоять при особе Саввы Тимофеевича. Камердинер – это не то, что обычный лакей, который сейчас при кухне, а через час на улице дорожки метет. Камердинер – человек приближенный, человек, от которого жизнь хозяйская зависит. И потому он и сам должен быть готов в любой миг свою жизнь за хозяина отдать.
Еще одна важная вещь – камердинер становится поверенным тайн хозяина. Например, бывает такое, что барину нужно передать секретную записочку…
– Кому? – невинно любопытствовал Никанор. – Кому записочку?
– Неважно кому, – сердился Тихон. – Важно, что передать. И важно, что секретная.
– А по почте? – дурашливо осведомлялся новоиспеченный камердинер. – Нешто по почте нельзя?
– Ты слушаешь, что говорю? – вид у дворецкого делался грозным. – Секретная записка – это раз. А второе – срочность. Бывает нужно, чтобы очень срочно, никакая почта не успеет, только живой человек.
Никанор кивал: все верно, дяденька Тихон, ваша, стало быть, правда, мы с вами вместе – сила, за хозяина горло любому перегрызем.
Стоит заметить, что людей себе в услужение Савва Тимофеевич брал, ни с кем не советуясь. Во всяком случае, тех, кто на его, мужской, половине обретался. Скажем, Никанор к жене его и деткам Морозова только по наказу хозяина мог отправиться. Когда Савва Тимофеевич представил жене нового камердинера, Зинаида Григорьевна лишь мазнула по Никанору безразличным взглядом, да и отвернулась.
И слава Богу, надо сказать. Очень Никанор опасался рядом с женщинами оказаться – те нюхастые, приметливые, враз свою сестру учуют. Вот уж где был бы скандал: в первую очередь, конечно, самому мануфактур-советнику досталось бы – для каких надобностей в дом девку переодетую принял? А что касается Ники-Никанора, так его бы и вовсе со свету сжили, ему бы сидение в кутузке за счастье тогда показалось.
Но, как уже говорилось, жена Саввы Тимофеевича им не заинтересовалась. Другое дело – мать. Прослышав, что у сына новый камердинер, невесть почему истребовала она его к себе на погляд.
– Не дрейфь, – сказал Никанору хозяин, – сам повезу тебя показывать. Мамаша у меня – женщина старого закала, суровая, как тигр, так что постарайся ей понравиться, покуртуазнее с ней, вежливых слов не жалей.
Мария Федоровна, точно, оказалась женщина строгая, прежних еще, старообрядческих правил. Даже электричеством в своем доме пользоваться не желала, сидела у себя в комнате, а точнее сказать, в зале своем, при свечах. В лице ее видна была некоторая суровая надменность – не купчиха первой гильдии, а вылитая Виктория, королева британская и ирландская. Левый глаз ее широко выпучивался, а правый, напротив, прищуривался, как если бы она целилась в собеседника из ружья, и не только целилась, но уже и выстрелить собиралась. Такой прищуренный глаз Никанор уже встречал на Хитровке, это бывало с людьми, которых хватил кондратий[8]. Вот только на Хитровке такие люди долго не заживались и в скором времени отправлялись на тот свет, а Мария Федоровна, по причине ли больших денег, или по причине необыкновенной твердости характера, оставалась жива и энергична. Впрочем, может быть и такое, что никакой кондратий с ней не случался, а было это просто такое выражение лица, чего, конечно, не дай Бог никому.
Про матушку морозовскую было известно всей Москве, что женщина она железного нрава, который, с одной стороны, передался ей от родителей, староверов-поповцев, с другой, выкован был нелегкой и даже драматической жизнью. Несколько детей ее, нажитых с отцом Саввы Тимофеевича, Тимофеем Саввичем, умерли в младенческих летах, а одна, Алевтина, наложила на себя руки, что и вообще было тяжело пережить любой матери, а тем более исповедующей старую, истинную веру.
