Юноша ощущал под животом жар от влажной ладони. Но настал жест самый поздний и самый последний, и лишь он принёс осуществление тайного ожидания мистов, ведь сразу это никак не могло получиться. Этот жест был концом и началом, уничтоженьем и возрождением. Громче, чем в прошлый раз, ликовали зрители, ибо обновлённый мир – перед их взором – превосходил стариковский во всех отношениях.
Дню уничтожения и воскресения назначено было осуществиться. Неограниченному владычеству бога, безусловно, предстояло восстать во всеведенья. Перед Мелькартом будут люди преклонять колени и никого другого, в этот час, не станут славить человеческие уста. А это значило, что Бог станет владыкой и царём, каким он был искони. Под звуки косо воздетых двойных флейт – авлосов, величественный Мильк видит мир, оцепеневший в поклоне к престолу ВЕЛИЧЕСТВА, чтобы у всех на виду и навеки восторжествовать Мощью в действительности, которая была Его правдой.
И юный бог поцеловал кончики своих пальцев и, к откровенной радости познающих, воскликнул:
– Просто невероятно, до чего основательно персть земная меня познаёт! Право, вознагражу!
– Прими, сын мой, прощальный привет! – говорила Ханна, подняв руки. – Гляди, ночь отжила, она смыкает вежды, устав от самой себя, и на весь мир снисходит веселье. Прислушайся сын, что за диво! Люди радуются, что вовремя, когда они просыпаются, наступает утро и, что необоримый змей, подкрепившись сытостью, к ночи вновь откроет свои глаза. Поистине, достойна благодарности премудрость всего существенного! Пусть только представит себе человек, что пылающая огнём дорога змея безраздельно и бесконечно простирается перед ним в жарком однообразии. Но бог сотворил день, сотворил ночь и назначил им свою цель, которую мы и приобретаем в положенный час. На ночь вползает необоримый змей во чрево, то священная роща луны манит священным отдохновением. С раскинутыми ногами, с запрокинутой головой, с открытой губой и блаженно угасшим взором, ожидает она тебя милою сенью лобного места. Не думай же, господин мой, на троне своём, что ты должен уснуть! Нет, господин мой, думай, что ты волен, уснуть, и усмотри в этом личную милость, и тогда мир пребудет с тобой! Сын мой, да ниспадёт на тебя, да окутает тебя, да наполнит душу твою счастливым торжеством зреющее семя и да бодрствуешь ты – наделённый моей заботой и волнением – на священной молочной груди.
– Спасибо ма – ма, – отвечал Мильк, и у него немного увлажнились глаза. – Речь твоя отрадна и родственна мёду. Особенно мне понравилось твоё утверждение, что я волен, спать, а не должен. Я буду думать о волшебном заклинании: «Да ниспадёт на тебя, да окутает тебя, да наполнит душу твою…»
Итак, пойдём вслед за гиацинтовым изголовьем необоримого змея.
Ханна и Мильк сидели на троне и глядели «в одну точку», как принято говорить, их взгляд, направленный на пробившийся из-за горизонта луч солнца, расплывался в нём. Иногда, как бы выходя из мистического оцепенения, глаза юноши испуганно расширялись – чрезмерно широко – будто бы в ужасе, даже распахивались. Рот его отворялся и учащённо заглатывал воздух, после чего, глаза становились спокойными, и ужас из них пропадал, но при этом рот углублял свои уголки и оживлял лицо безотчётной улыбкой. Затем он спохватывался и в испуге прижимал руку к губам, большим пальцем к нижней губе.
– Отец! – шептал он при этом.
Трон находился под восточным склоном горы Абант, откуда, с высоты его, открывался вид на рощу и на боковые портики ограждения двора. Свет вливался сквозь наружные колонны, он уже наполнял двор, сгущая блеклые краски пейзажа. Мильк и Ханна сидели на подушках, сложив ноги на ступени-скамеечке, а по бокам их обоих, справа и слева, громоздились человекозвери – керубы из золота, малахита и слоновой кости, – охранители покоя двух животворящих Величеств. Они не надели на себя ничего из одежды. Лишь жёлтый шарф прикрывал худощавые плечи Милька. На груди супруга широкое золотое ожерелье в виде сокола. У супруги ожерелье серебренное, с крыльями синей эмали, глаза совы были из драгоценных камней, а лапы прикрывали долину между торчащих в стороны пунцовых сосцов. На запястьях и выше локтей были серебреные браслеты, в одной руке ключ – тирс, обвитый плющом, выточенный из горного хрусталя, а в другой руке она держала плеть. Низ живота прикрывал сверкающий яркими звёздами чёрный шарф, вытканный серебристыми нитями. Величества сидели, подчёркнуто стройно, положив на колени, в сравнении с хрупкими телами фигур, руки.