Держа прямо изящные головы, с благородно изогнутыми носами и с очерченными губами, глядели они через двор карими, в длинных ресницах, глазам на алеющую зарю. То были фигуры божественного достоинства: изваянные статуи, которые высились, как колонны. Они сидели в неподвижной и облагороженной осанке. В лабиринте из мирта, за ложными ходами, ожидало неподвижно бронзовое изваяние Астерия и глядело стеклянными глазами на вечную свою собственность. Тело юноши будет тождественно с человек быком: минотавр предвосхищал это тождество.
Царь Города увековечивал себя. За его спиной и по бокам от него – согласно культовой идее – расписные стены горы Абант: рельефы времени – бесчисленные изображения Матери кормящей молочной грудью младенца Хора, родившегося от собственного огня. Мильк, целиком, сосредоточившийся на розовый восход, претендент на выход в мир неподвластный тлению, сидел, как сидят в своём капище Боги.
При всех свойствах сына мира, Мильк глядел на солнце, не оглядываясь или если уж, оглядывался, то глядел на стенные рельефы с самым холодным и отрешённым видом. Весьма отрешённо, памятуя о земной благодати, глядел он, на обычай, дававший знать о себе во время большого праздника владыки смерти Мота, большого дня и апофеоза обычая. Ведь Баал Эшмун был мёртв, когда от него зачинала Тиннит. Он обретал в смерти упрямую плодовитость и в этом-то, и заключалась причина, почему Мильк, при всём своём личном сочувствии празднику, внутренне отрешался от него. Тут сказывается едва ощутимый, почти безотчётный страх. К тому же, нельзя забывать, что юноша считал себя воскресшим мёртвым и принадлежащим царству мёртвых, где он рос. И нельзя забывать, какое имя принял он с безрассудной дерзостью, коль скоро ребёнок или каждый из них, в день смерти сочетал собственное своё ВЕЛИЧЕСТВО с ВЕЛИЧЕСТВОМ Эшмуна. Это сочетание значило «умереть и стать богом», и это «умереть» и «быть богом» наводило юношу на полу осознанный страх с тайной догадкой, что счастливые взоры зрителей, пугающе вкравшиеся в его жизнь, ведут к плодовитости Смерть.
Итак, Великая Мать и Сын явились перед людьми. Царствующие лица сидели в ОКНЕ ПОЯВЛЕНИЙ, откуда они, в присутствии Общины Знания, осыпали счастливых очевидцев серебренными и золотыми наградами. Скоро тот час, когда Мильк воссияет над горизонтом и покажется в полном своём великолепии перед народом – мощью Мелькарта. Взойдёт солнце во всей своей праздничности, как торжество веры, как культ убеждённости, потому что этот апофеоз был вложен в народ Обществом Знания.
Святилище – Великий Дом, где юноша приобретал своё имя, очерчивалось кругом обводных портиков, и охранялся крылатыми керубами – человекозверями. Кабиры – воины стражи, охватывали рощу и, сверкающий среди цветов и деревьев, священный омут пруда. Выход супругов был зрелищем публичным: народ ожидал чету у дворовых ворот и обступал путь Овнов, единственная мощеная дорога на Красной Земле. Ослепительное великолепие Ханны сладостно благоухало. Блистал освещённый солнцем белый подтёк птичьего помёта, свисающий козырьком с пёстро блестящей горы Абант. Оправдалось ожидание, когда Солнечная Барка достигала зенита. Раздался клич, то тартессии приподняли копья. Распахнулись ворота, торжественный эскорт начал неторопливое движение. Величества сидели на посеребрённой колеснице. Толпа пятилась, расступалась, кричала от радости и страха. В народ врывались кабиры, расчищая путь колеснице, пронзительно крича:
– Солнце! Солнце! Могучий Бык своей матери! Крылатый Величеством! Живи вечно! Люби нас! Благослови нас!
К кабирам подсоединились люди из толпы:
– Мы неистово любим тебя! Золотой сокол! Хор! Хор! Ты своим семенем – Мильк! В истинном облике! Мильк! Мильк! Скоро поворот времени! Скоро ты воссияешь над горизонтом! Конец горестям! Восход счастья!