Вот так, а не иначе говорили Ханны при брачном венчании сотни, тысячи раз.
– Тебя любила женщина, и она говорила тебе: «любимчик мой»! Но тебя любит и бог Отец, которого видят боги.
– Женщина греет сильней, чем любовь мужчины, в этом я убедился, – отвечал мальчик. – Теперь я благословен, ведь я хорошо крепился для благословенья! Аштарет моя, моя Звезда, что нам теперь делать?
– Но разве юный Мильк меня не любил, разве господин Эшмун не возрадовался безмерно?
Это казалось правдивым и даже действительным, и не являлось чем-то запутанным, от чего мальчик улыбался мирной улыбкой.
– Ты будешь героем, – продолжала говорить Ханна, – ты мой сын, мой первенец и мой супруг, а крепкий бант твой – сердце груди моей! Ты юноша моего сердца!
То был миф внутри мифа, великий и могучий, не противоречащий своему двойнику. Тут единение тела и души – женщины и мужчины: единение полное, ведь душа намного более телесно, а телесные свойства зависят от души – мужчина зависит от женщины, а кувшинка женщины наполняется мужчиной.
Крупные глаза зрителя – Богомола, были слепы или почти слепы, когда глядели. Зрение его притупилось не от старости и объяснялось оно тем, что он годами запускал свой ум, не упражнял, не напрягал и даже попросту выключал его, оправдываясь предрасположенностью к позерству, очень в его духовной сфере – народе, распространённому. Мог ли Богомол настолько ослепнуть или настолько приблизиться к слепоте, насколько Богомол действительно приблизился к ней в религии. Мог. Ему и не хотелось видеть – оттого, что «видение» – это источник мук. Богомол лучше чувствовал себя во тьме преисподней и удивительно ли это, ведь на свету происходили некие вещи, которые он видеть не желал. Я не утверждаю, что такие причины оказывают такое действие на человека и доводят его до убеждений тупого, глупого и наивного. Нам достаточно, что причины были.
Настало время, и мальчик присел над серебреным котлом перед Подругой Царицы, трудившейся теперь над членами Милька.
– Колос твой просит Подруга Царицы.
Он пробормотал формулу повиновения:
– Вот он.
В душе мальчик думал: «Сейчас начнётся». И душа его была полна гордости, радости и заключительной торжествующей грусти. Тейя Нетери в набедреннике из козьей кожи – прикрывавшем лишь божественный её треугольник – стояла на коленях у раздвинутых колен мальчика и ковшиком тёплой воды омывала пот с его плеч, рук, груди.
– Да, это твои космы, – говорила она, – твоя чёрная шерсть. Я беру это руками, которые научились, мой господин, довольно исправно исполнять должность рабыни мужских тел.
Мильк взглянул на неё.
– Господин! – позвала Тейя.
– Вот я.
«Сейчас начнётся!» – думал он.
Мильк задрожал и так и не переставал дрожать, пока всё не кончилось. В иные мгновения ему приходилось делать над собой большое усилие, чтобы у него не возбудилось желание. Он сказал:
– Подруга Царицы! Каждое твоё касание подобно для меня касанию богини и то, что ты делаешь, приятно. Руки твои гладки. Если господин почувствует их гладкость, кем он окажется перед ними? Самой настоящей Мощью и не успею оглянуться я, как навлеку на себя его благословенье.
– Значит, твой колос опять мудрит! – прикрикнула на него супруга. – Мильк, супруг мой, – говорила супруга тихо низким своим голосом, прижимая поднятые его руки к своей груди, – Время пришло. Эшмун хочет благословить тебя.
– Меня? – переспросил мальчик. – Дуумвир хочет благословить меня, а не Милька?
– Мильк в тебе, – сказала Ханна. – Делай то, что тебе велят, чтобы не вышло ошибки и не случилось несчастья!
– Что прикажет мне моя матушка, благодаря которой я живу, в которой жил в то время, когда находился в утробе?
– Я сама омою твою плоть.
Затем Ханна собственноручно вымыла его члены, взяла благовонное масло, которое пахло лугом и цветами луга, и умастила Мильку сначала голову, а потом вымытые ноги, приговаривая:
– Супруга умащу, умащу я мощь твою, и падёт в ноги народ из бездны лона, народ из бездны!
Юноша продолжал сидеть над котлом в животном голом облачении и покуда он сидел, растопырив руки и ноги, Царица сказала:
– Теперь иди своей дорогой.
И он пошёл с громко стучащим сердцем и с высоко поднятыми глазами. Богомол видел его, когда бог так шагал под сводом храма. Он воздевал руки, целовал кончики своих пальцев и говорил:
– Глядите, Господин!
Под благоговейным взглядом Богомола, подошёл Мильк к пророку отца, приложил рот к кошачьей его шкуре и сказал:
– Это я, отец мой! Дозволено ли рабу твоему, войти к тебе.
До слуха юноши донеслись слова:
– Но кто ты? Ты говоришь о себе «я»! «Я» может сказать всякий. Кто это говорит – вот что важно.
– Я твой сын – Мильк, приближающийся к венцу Солнца.
– Это другое дело, – ответил Батбаал. – И ты скоро войдёшь… Неужели так скоро встретилась тебе «дичь», неужели так быстро оказалось чрево перед стрелой твоей луки?
– Но ты отец, бог мой, послал мне удачу! – ответил Мильк.