– Да, – сказал пророк Эшмуна устами бога, – конечно. И теперь я убедился, в тебе твоя Мощь – Сила Мелькарта, но… Но я не вижу красных косм Солнца! Я не вижу их зрячими своими глазами! А они решают дело. Ты, значит, Мильк!?
– Ты это видишь и спрашиваешь, – ответил юноша. – Так подай мне пурпура.
Кратер повис у него на руках. Мильк взял глиняный этот кувшин с краской, сел на корточки у ног первосвященника Эшмуна. Юноша склонился над ним, с обеих сторон положив руки, предварительно смоченные, на волосы: пурпур потёк с волос обратно в кратер.
– Хорошо! – сказал Батбаал, – Хорошо приготовлено, сын мой! Как я приказал.
Юноша красил волосы, и длилось это долго.
– Есть ли тут полотняная лента, о Эшмун, отец мой? – спросил он, не переставая массировать голову.
– Разумеется, – отвечал Батбаал. – Лёгкое и льняное.
Мильк обматывал голову поданной лентой, он приглаживал её и снова принимался подтягивать свою подвязку. Батбаал поглаживал на себе шкуру и одобрительно кивал головой.
Богомол глядел своими совоподобными глазами вверх, в лицо бога с пурпурными бороздками подтёков краски, и рассматривал его лицо, покуда юноша занимался своей головой. Богомола глаза были нежны и прозрачны, лицо карлика с маленькими впадинами щёк, тщательно выбритыми, было круглым. Его крупная голова, не менее добросовестно выбритой, с коротким носом, у которого крылья ноздрей были широковаты и тонки, причём в одну из них вставлено золотое кольцо. В такой крупной голове, священная одухотворённость и убогая внешность, никак не вязалась. А была в ней, лишь голая обритая внешность и жалко было видеть, как он мял при богах свой пенис и ему вовсе не казалось, что должно быть совестно, когда видят его за таким занятием. Возникшая в нём святость от содеянного, защищала его от чувства неловкости. Во всяком случае, Богомол спокойно продолжал святое занятие в жидкой бороде низа живота, казалось, он вовсе никак не рассуждал.
– Подай мне пить, – сказал карлику юноша.
И тот с торопливой поспешностью подал богу кувшин. Мильк поднёс его к губам и когда оторвался от вина, сказал:
– Поразительно благоухает запах полевых цветов.
– Точно так же, как поля и луга в молодом году, когда Баал благословит женщин цветами во множестве, чтобы усладить наши чувства, – эти слова сказала будущая богиня подземных кладовых – Тейя.
– Тогда всё хорошо, – добавил Богомол, и сам поднёс к своим губам вино, отчего его кадык поднимался и опускался под подбородком.
Затем юноша приказал полить ему воды на руки. Когда же Мильк сделал и это, карлик вытер льняной салфеткой и лицо, и руки, и прочие члены.
Батбаал сказал:
– Да свершится же!
Пророк могуче взбодрённый возложил руки на юношу, чтобы благословить его, слова его были полны всей мощи и всего богатства земли:
– Хвала тебе, возносящийся над горизонтом и обегающий небо. Чуден путь твой и путь этот залог благополучия тех, на чей лик падут твои лучи. Ты юноша Вечно Великий путник бесконечного пространства, над которым нет господина и для которого сотни миллионов лет – одно мгновенье. Ты множишь часы, дни и ночи, сам же ты вечен и творишь для себя законы. Скоро ты озаришь землю, своими руками, отдавая в жертву самого себя, когда в облике Мелькарта ты восходишь на горизонте.
Батбаал отдал мальчику чрево Аштарет и женскую её пышность, и в придачу отдал мужскую росу неба, отдал все плоды полей, деревьев и лоз, и отдал непрестанное умножение стад. Устами Эшмуна, он поручил ему завет, возложил на него обетование, велел передать созданное будущим временам. Затем пророк трижды выкликнул имя бога:
– Мелькарт! Мелькарт! Мелькарт! Да будет так! – и пророк выпустил Милька из своих рук.
Мальчик прильнул к матери. Теперь он находился в более почётном своём положении, но для него эта история ещё не продвинулась далеко. Радостно, самодовольно напыщенно, стоял он, красуясь наготой, рисуясь: он сиял, он вертел головой, словно вопрошая, видят ли его в час его славы и возвышенья?
Видел и Богомол, собственными слезящимися глазами, он и хотел это видеть. Богомол сидел на сундуке, обитом медью, и чувствовал, что находится в почётном положении. Локоть касался колена. Пальцы упирались в лоб хмурой головы. Он мыслил и бахвалился на потеху тем, кто слышал его. Богомол сидел, красуясь собой, а из луки коротких ног торчала обрезанная под стручок – под мизерным стволом – мошонка.
К