Народ в этот день веселился, устраивал шумные шествия и воздавал хвалу Мелькарту – взошедшему солнцу. Сладкая кровь бога виноградной лозы текла в чаны из амфор. У бочек люд стоял на коленях и со смехом наполняли вином кувшины. Они пили и ели, и шествием под звон кимвалов, носили на плечах Бога на солнечном струге. После полудня назначали хороводы храмового двора Величества Аштарет. Прибыла сама Ханна – прежняя Элишат, которую принесли в носилках – со всем персоналом кастрированных кавалеров гарема. Она уселась у того места, где раздалась музыка, а её мужской гарем близ того места, где должен был начаться хороводный пляс. Вечер был синий, закатный свет уплывающей солнечной барки украшал всех, покрывал позолотой тела танцовщиц – иерофантид, которые, с повязками на бёдрах и насурьмленными ресницами и удлинёнными краской глазами, плясали перед Величеством Мелькарта, водя животом и изящно водя головой в такт гремевшего под их пальцами бубна.
Вот тут-то Гай Мельгард и увидел в Ханне женщину Элишат, а увидев, пожелал её так, что больше уже не переставал желать её. Ханна сидела на золочённых носилках на подушках, сразу возле музыкантов, напротив, через двор, сидел Тайт Мосул, и он неотрывно глядел на неё глазами. Глядя на Ханну, Тайт Мосул уподобился Хору, но встревожился поняв, что освободиться от неё не сумеет и при желании. Уже и Ханна глядела на него, как бы напоминая ему о ритуальных его обязательствах, об оракуле её – «Великой Матери». Он сидел на своём сиденье заливаясь румянцем, а то и бледнея.
Элишат была красива, как никогда, какое-то очарование исходило от её молодости, сладостное, вязкое, как тиникийский мёд. У неё было смуглое личико с чёрной чёлкой на лбу, под серебренной короной, продолговатые, клейкой черноты глаза между крылами голубки короны и прямой нос, в ноздре которого висело золотое кольцо. Губы её были тонки и красны. Не перепоясанное платье из синей шерсти прикрывало только бёдра и ноги, а под очаровательно узкими плечами выступали, самим очарованием, изящно твёрдые груди. Из-под аметистовой мантии выглядывали смуглые ножки с золотыми пряжками на лодыжках и золотыми колечками на всех пальцах, кроме больших. Маленькая золотисто-коричневая рука с накрашенными ногтями играла у лона, тоже в кольцах и стоило Тайт Мосулу подумать, как это было бы, если бы эта рука ласкала его на ложе, у него кружилась голова и спирало дыханье.
О том, чтобы возложить супруга в ложе богини, Тейя подумала сразу же и ни о чём другом больше не думала. Ведь поговорить с Ханной и польстить ей вновь, обычай ей позволял. Она твердила мужу, что не сможет жить и зачахнет без его решительности, чтобы он отправился по обрядному этому случаю к ложу Аштарет. Это предложение не смутило его, ведь оно было почётно и обязательно для высшего должностного лица Владыки Надзора. Оно влекло за собой укрепление отношений между домами их же Величеств и несло известную пользу. Обряд этот взволновал его ещё раз, как напоминание об известных ему днях, о том, как он исполнял его. Теперь он вновь оказывается возле Ханны и нисколько не сомневался в дозволенности вечного союза Богов. Ханна оставалась пока, как никак Величеством Аштарет, а притязания Мелькарта повышало их достоинство в глазах народа и было опасным растрачивать это, пользующееся особенным вниманием, качество. Вопрос о том, сколько Величеств будет на ложе у них на рождество, был важен, как вопрос о браке благословенных: дорожить собой перед Величествами всё-таки следовало.
Элишат была красива и прекрасна. Эта женщина была красива красотой одновременно лукавой и обольстительной, которая шла от души. Тайт Мосул видел это, ведь глядела Ханна на него и за этой миловидностью крылась обернувшаяся женственностью воля и ум. Настолько была эта женщина выразительна, настолько полна воплощённой готовности к жизни. Она смотрела прямо на него, крылья её носика надувались, а верхняя губка нависла над нижней, самопроизвольно, без всякого напряженья мускулов, образуя с ней в уголках рта спокойную улыбку. Самым красивым и самым прекрасным было то, как она глядела: этот взгляд, в природу которой, без преувеличения, Элишат вложила всю прелесть. В нём глубокая, текучая, говорящая, тающая ласковая ночь полная серьёзности и насмешливости: ничего подобного Тайт Мосул не встречал или полагал, что не встречал.
– Батбаал! – воскликнула она и задала вопрос, который Батбаал легко угадал, – Когда соизволит явиться к ложу богини Владыка Надзора?
– Лишь только вы войдёте в лоно пещеры.
– Какая даль! – сказала она лицом и устами.
Но Ханна не торопилась вступить с ним в общенье, ведь он был лишь приютившимся пленником у её преисподней. Он был возле по её воле и оснований у неё для умиления было достаточно.
«Тайт Мосул – обещанный мне, о как болит у Аштарет сердце от нетерпенья! И прежде чем для нас зазвучат тимпаны и арфы, мы пойдём к ложу, и я буду перед тобой в нижнем храме, как перед богом»: так утешала она себя.