– Милая голубка моя, зеница моего ока, сердце моей груди, – говорил он ласково. – Гранатовое моё яблоко желает тебя.
От избытка чувств голос его сорвался. Время, которое он ради этого часа с терпеньем и нетерпеньем преодолел, преобразило его растроганностью, а мысль, что и она ждала вместе с ним и видела себя у цели своего желания, заставляла его растроганное сердце биться ещё сильнее. Такова божественность этого акта, тут сразу и растроганность, и радость, нежность и чувственность, здесь – от потрясения – напрягалась и его мужественность.
– Ты нашла меня, как я нашёл тебя. И ты избрала меня среди многих людей, и я служил тебе, и это время лежит у наших ног. Вот он, лань моя, моя голубица, вот он цветок! Ты видишь его, и ты находишь его. Я приложу твою руку к этой веточке, чтобы ты взяла её, и я дам её тебе, и мы будем едины.
– Руку я не отпущу потому, что люблю твой цветок и люблю косточки лепестков хорошо мне знакомые и я, к радости, своей узнаю их в сумерках, и для меня цветок твой, как ты сам и, как всё твое тело. Любимый, ляг рядом со мной, здесь места хватит для двух. Ты ждёшь меня и моей нежности, меня охватывает восторг, и он сильнее меня, и я изнемогаю от него. Скажи мне, ты тоже восхищён величием этого часа?
– Для меня блаженство быть рядом с тобой, возлюбленная богиня моя, – ответил он тихо. – Я уже вижу тебя видящими руками, вот они, твои волосы, чёрные и красивые, я хорошо знаю их, я помню их благоуханье, которому нет равного, я прижимаю их к своим губам. Вот они, твои глаза, улыбающаяся ночь в ночи и нежные их впадины, и я стираю поцелуями слёзы нетерпенья, отчего губы мои делаются влажными. Твои щёки мягкие, как пух и как тончайшая шерсть. Вот они, твои плечи, которые предстают моим рукам статным, вот они сосцы, которых коснулись мои губы.
Тайт умолк, когда видящие её руки покинули его лицо, нашли его тело и мощь его тела. Аштарет проняла его, бык небесный дохнул и дыханье её смешалось в его дыханье. И мужчина почувствовал от Элишат, услышал её игру на свирели, вошедшую в привычку каждой женщины, из которого Элишат искусно извлекала зёрна тонкими своими губами. Поэзия этих звуков была люба Тайт Мосулу и в нём взыгрался бес, когда он услыхал игру снова. Элишат плясала со свирелью у рта с расставленными коленками и без всякой одежды, в которой она не нуждалась. Она извивалась у его чресл, она дудела, кивала головой, вакханически смеялась и плакала, и со смесью любви повторяла что-то похожее на «Боже мой, боже мой!» И сам он поспешил навстречу и представил ей все предусмотренные свидетельства его качеств, каковые он мог позволить себе для собственного достоинства. Тайт Мосул пал ниц, поднимая руки над своею опущенной головой он раздвинул божественные колени и так подполз к её розовой раковине, к которой прижался лбом, меж тем, как руки его гладили шелковистые колени женщины. Язык его творил твёрдые слова ласки, определявшие отношения их. Выгодным для себя образом он обезоруживал её и смирял: «Госпожа моя, я раб твой!». Язык этот привёл её в состояние общей и ясной взволнованности, которая оборачивалась растроганностью и эротическим бесовством. Он с силой поднял её, прижал её к своей волосатой груди и принялся целовать её в щёки и в губы, так что ей – щедро обласканной – стало невмоготу. Элишат плакала отчасти потому, что теперь в ней возникло напряженье и отчасти по судьбе человеческой вообще. «Мужчина мой, юноша мой!» – шептала Элишат между поцелуями. Приятное это великодушие способно было соприкоснуть вершины их божественных дельт и вызвать новые потоки истечения. Царица спешилась и, наконец, была представлена. Вершины треугольников коснулись и погрузились друг в друга. Они согласились благосклонно принять подарок из рук лукумона, добрый его образ был полон расположения к благословенному и относился Бог к ним гораздо серьёзнее и добросовестнее, чем это им обоим казалось.
Элишат в эту ветреную ночь была Тайту прекрасной женщиной, недюжинной в сладострастье, неутомимой в труде эротического труда и принимала его снова и снова, так что они отвечали друг другу много, много раз. Потом он спал на её руке.
Первым проснулся Тайт Мосул: он устроился неудобно, потому ему и было легче проснуться. Мужчина вспомнил, как всё обстояло, и повернулся к ней лицом, чтобы поцеловать руку. Затем он поднял голову, чтобы поглядеть на её сон. Но он медлил взглянуть на неё, голова у него пошла кругом, перед ним лежала та, которую он познал этой ночью.
– Элишат! – позвал он.
Ханна уже приподнялась. Она улыбалась, её плечо и одна грудь были обнажены, красивы и смуглы.
– Тайт, любезный мой мужчина, – сказала она. – Ты этого хотел, и я это устроила, и я явлюсь Богиней, чтобы ты поблагодарил за это себя – Бога, и меня.
– Элишат, не сон ли мне снится?