- Я желал увезти его живым. Он знал пещеры, это было важно. Он еще кое-что ценное помнил... Мы ведь не только золото разглядели на вашем берегу. Я честно учил его горному делу. И получил воздаяние за свою науку сполна, составив интересные записи... Он охотно слушал о Дарующем и даже, возможно, был готов уверовать. Наконец, он заботился обо мне.
Бледный говорил тихо, слова приходилось угадывать, и Ичивари уверился в подозрении: под дверью слушают весь разговор. Магур так и рассказывал о бледных. Мол, друг другу не доверяют и себе самим тоже, а друзей, кстати, у них и вовсе - нет... Маттио Виччи понял задумчивость махига по своему. Еще раз покачал головой и сел удобнее, облокотившись на край кровати. Собрался убеждать. Но сразу же махнул рукой и сник, отказываясь от первичного намерения.
- Если бы я воспользовался ножом, перерезал бы ему горло, - сухо и почти зло бросил он. - Так надежнее. Его убил мой... союзник. Махиг. Дальний родич твоего отца. Вы мало отличаетесь от нас, если приглядеться. Скоро научитесь всему: и лгать, и предавать, и искать союзы, и отрекаться от них. Такова плата за жизнь в городах. Много людей и мало надежд стать значимым... Постепенно примитивная, достойная дикарей охота на зверей останется в прошлом, сами люди сделаются законной и ценной дичью. Я мог его зарезать, но не желал этого и не принимал участия в случившемся. Я ответил на твой вопрос. Что скажешь мне ты?
- Именем зеленого мира, полнотой душ и любовью матери клянусь, - негромко повторил Ичивари, честно дополнив предложенную формулу договора. - Я не буду делать глупостей, пытаясь умереть или сбежать. По крайней мере, пока не появится впереди берег. Что я получу взамен своей сговорчивости? Хорошо бы подробно, все же речь идет о моей жизни.
- Ты действительно не безнадежен, - хитро прищурился Маттио. - Торгуешься... Мы поладим. Будем разговаривать. Много разговаривать. О зеленом мире, о твоем отце, о вашей ложной вере в духов. У меня гораздо больше вопросов, чем ответов. Ты знаешь не все, но мне важно понять, как ты смотришь на мир... И еще одно условие. Мы будем изучать Скрижали, главную книгу моей веры.
- И я тоже смогу задавать вопросы?
- Да... это даже занятно. Только звать меня следует не Маттио Виччи, мне опротивело чужое имя, как и сам этот вечно дрожащий старик, пустая и мерзкая оболочка, маска... Я Алонзо Дэниз.
- Гратио Алонзо, оптио Алонзо или даже сэнна Алонзо?
- Откуда ты это знаешь, и столь подробно? Сэнна на вашем берегу был всего раз и он...
- От деда Магура. Именно он сжег корабль де Ламбры. Значит, оптио?
- Оптио - звание в иерархии ордена, как и ментор, - вздохнул Алонзо, поднимаясь на затекшие ноги и без спешки продвигаясь к двери вдоль стены, мимо поперечного ряда двухъярусных лежаков. - Сэнна или 'ваша благость' есть именования ментора при обращении к нему. Оптио ниже в иерархии и его, то есть меня, следует именовать светоносным, или лито. - Алонзо стукнул костяшками пальцев в дверь и звонким металлическим голосом потребовал: - Откройте, хватит пыхтеть возле щели. Ведь наложу наказание, чада грешные, и жестокое наказание... Как возмогли вы решиться подслушивать речи мои?
В коридоре что-то шумно упало, затопали обутые ноги, два голоса с незнакомым произношением испуганно выдохнули имя Алонзо. Забормотали невнятно, очень быстро, глотая слова и часто повторяя 'глори'... Оптио презрительно усмехнулся, продолжая постукивать ногтями по доске, торопя нерадивых слуг. Очевидно, уронили за дверью именно ключи.
- Трусоватых недоумков на моем берегу немало, - с неприязнью в голосе отметил оптио. - Но об этом мы тоже поговорим позже.
Дверь наконец-то распахнулась, стало видно: в тесном темном коридоре стоят, пихаясь локтями, трое, у всех наготове пистоли, целят они в комнату - то есть в грудь оптио. Осознали, позеленели, двое бухнулись на колени и забормотали молитву усерднее и громче прежнего. Третий торопливо сунул пистоль за пояс и поклонился.
- Приготовили? - уточнил Алонзо.
Слуга кивнул, поманил кого-то невидимого из недр коридора. Звякнуло железо. Ичивари поморщился, рассматривая цепь, гирю и широкое разъемное кольцо с замком. Алонзо сам приладил окову на ногу, весьма буднично поясняя, что все предусмотрено, что внутренняя поверхность выложена кожей и даже не оставит следа на теле... Ключ будет храниться у капитана, так что пытаться убить слуг и самого оптио, надеясь отнять его - бесполезно. Ичивари молча кивнул. Когда окова обхватила ногу, он ощутил себя зверем, пойманным в силки хитрым охотником. Душа рвалась на волю, и он впервые осознал сполна, почему волки готовы отгрызть себе лапу ради освобождения. И почему истекать кровью и ползти прочь от ловушки, уже не имея сил и надежды выжить - это победа... А еще Ичивари думал о той, прежней, мавиви, бабушке Шеулы. Женщину доставили на корабль едва живой и пытали, и было ей много хуже, чем умирающему волку, потому что зверь обрел свободу хотя бы в посмертии, человеку его враги не оставили и этого последнего одолжения.
