Рванув сердце, я вытащил его через рану в животе. На колени женщины вывалились внутренности, спутанным и склизким комом скользнувшие вниз.
Душа крестной матери стремилась выскользнуть вверх, прочь из сердца, уйти из душного подвала, пропитавшегося запахом крови. Но я не позволил. Серебряная лента обвилась вокруг моих пальцев, пытаясь сбежать из моих рук, не понимая, что это напрасно.
Я впился зубами в душу. Сладкий фрукт разорвался, воспоминания, знания, мысли брызнули на мои губы, я поспешил их слизнуть. Лента глоталась по кускам, я обрекал ее на уничтожение.
Хотя этого все равно недостаточно.
Осознание пришло в мою голову позже, чем я успел что-то сделать — вампиры окружили труп, впившись в святую плоть клыками. Их яд проникал в мясо, заражал его, но это было бессмысленно. Без души гуль не может существовать. Все, чего добьются вампиры, — это безвольной куклы, которая хоть и может двигаться, но все же не станет этого делать. Я окончательно убил крестную мать, лишив кого-либо шанса спасти хоть что-то в ее личности.
С душой было покончено, оставался последний десерт, который я мог позволить себе на этом застолье — сердце. Оно все еще лежало в моей ладони, но теперь уже являлось безвольным комом упругой мертвечины. Я усмехнулся, перехватив взгляд гульши, которая только недавно еще стонала подо мной. Оторвав половину органа, я кинул его ей, получив в ответ благодарную улыбку.
Она любит посвежее. А я… не имею времени, чтобы дать этому фрукту созреть.
Грифон внутри меня расправил крылья, почувствовав сладкий вкус человека. Я слишком долго морил себя голодом, и теперь, получив пищу, почувствовал: силы возвращаются. Пусть даже я и близко не наелся, но телу стало лучше.
Мать вышла из толпы вампиров, зверствующих над телом убитой. С ее подбородка капала кровь.
— Ты умеешь разогревать святую кровь, демон, — одобрительно сказала она, присаживаясь рядом на подушки.
— Странная похвала, — вяло отозвался я, чувствуя, как голод отступает и понемногу разум становится чище.
— Твое тело и ты сам тоже странный. Демон, и в то же время — не совсем. Кто такой?
— Не знаю. Честно.
— Может, хочешь моего совета? — слепая Мать коснулась моего плеча. — Не голодай. Я видела, что ты делал. Ты голоден. Это сводит с ума. Уничтожает не только тебя самого, но и твое будущее. Питайся как можно лучше. Даже если боишься вместе с пищей принять в себя что-то чужеродное. Лучше быть чужаком, чем безумцем.
— У тебя нет глаз. Откуда же ты все это знаешь? — спросил я. — Тебе кто-то рассказывает?
— Дьявол. Он есть в каждом нечистом. Его слова легонько нашептывают. Но я не скажу, что он говорил про тебя. Это тайна. Пусть он сам раскроет ее.
— И на том спасибо. Думаю, мне пора уходить, — я поднялся. — Отпустишь?
— Ступай. Не обижайся за то, что впустила в тебя яд. Он скоро выйдет из тела, только дай ему время.
— Благодарю за гостеприимство.
Обернувшись напоследок, я заметил, как мало в зале мужских тел. Почему-то это вызвало во мне усмешку. Хотя я сам не мог понять, что в этом забавного.
Ближе к вечеру пошел снег. Легко и непринужденно, белоснежные пушинки освящали улицы, пропахшие паникой. Первую даму города искали везде. Разъяренный управитель назначил за ее спасение крупную сумму. На стены развешивали драные клочки пергамента, на которых было кое-как перерисовано лицо убитой мною. Я смотрел на чернильные глаза и видел в них голубизну. Неряшливо нарисованные распятия напоминали мне о нежных рубцах, покрывавших кожу крестной матери. И истеричные приписки «Сотня мудрий за мать Эйлирду!» вызывали во мне усмешку. Каково это — видеть, как ищут того, что уже разлагается внутри тебя? Хочется выйти на площадь, развести руки и сказать: «Она во мне». Посмотреть на лица, озаренные ужасом и отвращением. Но увы, мне приходится сдерживаться. В этом городе нужно сделать еще пару дел.
Ожидая Яна, я думал об Алисе. И чем больше проходило времени, тем больше я понимал. Сложно оценить кого-то, кто всегда рядом. Но стоит ему пропасть надолго, как лоскуты картины укладываются в нужном порядке. И ты начинаешь вынашивать собственный взгляд. Искренний. Хотя я обвинял себя в паранойе, с каждой проведенной под снежащим небом секундой я все больше убеждался в двуличности Алисы. Что бы она ни говорила, я нащупал скважину ее второго дна. Осталось подобрать ключ. Но это вопрос времени.
— Я убью его. Он поплатится за то, что сделал.
— У меня перед ним долг, — Алиса отводит взгляд, пряча глаза. — Я сама разберусь.
Аксель не последнюю роль занимал в ее планах. Хотя, были ли это планы? Может, глупая инстинктивность?
— В вашей религии это называется алчностью, ведь так?.. Я… ела. Много. Вампиров, людей, зверей… Однажды сожрала мелкого божка. Я искала силу.
Я начинал проклинать себя за наивность. За то, что забыл, каким образом Алиса выкарабкалась с того света. Она просила исповедь — но раскаивалась она лишь в собственной приближающейся смерти.
Клыки пронзают ткань мундира, впиваются в предплечье, и я чувствую, как что-то выходит из меня вместе с кровью…
