– Заявление направлено на то, чтобы вбросить в медиапространство свою трактовку событий и заставить нас принять её в качестве единственно верной.
– Как нас заставишь?
– Давлением общества, – пожал плечами Вербин. – Люди хотят, чтобы им внятно объяснили, что произошло.
Он не сказал «хотят знать правду», а собеседники его не поправили. И Васильев, и Гордеев понимали, что Феликс прав.
– Руководство хочет, чтобы происходящее как можно скорее закончилось внятным, приемлемым для всех объяснением. Желательно с наказанием виновных. Поэтому Голубев до сих пор не звонит: сейчас его расспрашивают, насколько объяснения Абедалониума соответствуют уликам. И Голубев скажет, что на сто процентов – ничего другого ему не остаётся.
– Витя дал тебе сутки, – угрюмо напомнил Васильев. – И поверь, он своё слово сдержит. – Полковник помолчал. – Ну, может, не сутки, но до утра время точно есть.
– До утра… – Феликс переглянулся с Гордеевым и улыбнулся. – Постараемся успеть.
– Что задумали? – спросил Васильев.
– Почему вы мне поверили, Андрей Андреевич? – неожиданно спросил Вербин.
Полковник помолчал и усмехнулся, глядя Феликсу в глаза:
– Потому что ты предложил красивую версию, которую интересно крутить.
– Нет, – покачал головой Вербин. – Я предложил фантастическую версию, абсолютно киношную. Вы обязаны были меня высмеять или предложить протрезветь. Моя версия подразумевает, что шестнадцатилетний паренёк, потерявший в кровавом погроме обоих родителей, дом и будущее, сменил имя, завладев чужими документами, скорее всего, свидетельством о рождении, поскольку в нём нет фотографии, проехал через половину страны с младенцем на руках, начал новую жизнь и добился в ней успеха. А ещё, возможно, втайне стал знаменитым на весь мир художником, исполнив мечту детства. Почему вы согласились с моей версией, которая никак не объясняет, для чего мальчишке понадобилось менять имя?
– Потому что в тысяча девятьсот девяностом году погромщики растерзали семью Бориса Зиновьева и сожгли его дом, – медленно произнёс Васильев. – Возможно, произошло что-то ещё более страшное, возможно, было только это, но я уверен, что именно случившееся заставило парня сменить имя, оставило на душе неизгладимый след и…
– Наполнило яростью, – вдруг понял Вербин.
– Да, – согласился полковник.
– Невозможно представить, что он пережил, – добавил Гордеев.
– Пережил и теперь несёт в себе.
– Ярость, – повторил за Феликсом Васильев.
– И гнев. – Вербин помолчал. – Жуткое сочетание.
– Шестнадцать лет назад кто-то начал убивать гастарбайтеров из Таджикистана, – продолжил полковник. – Открыл настоящую охоту, причём, с характерным почерком: убийца перерезал жертвам горло. Исходя из этого, мы решили, что в диаспоре начались внутренние разборки, стали копать в этом направлении, но быстро выяснили, что ошиблись: не все убитые оказались связаны с торговлей наркотиками. Тогда начальство решило, что мы имеем дело с преступлением на почве ненависти, и распорядилось искать «фашистов». Провели оперативную работу, ребята с «земли» взяли двух болванов, забрали прямо с клубного мероприятия, отрапортовали, что дело раскрыли, только парни оказались непричастны, болтали помолодости много, чтобы впечатление произвести, попали под горячую руку и едва не испортили себе биографию. Убийства тем временем продолжались. Мы вывели на улицы почти вдвое больше патрулей, но всё без толку. А видеокамер в те времена было очень мало, и преступник с лёгкостью их избегал. Мигранты перестали ходить по одиночке, но это его не смутило, и у нас появилось три эпизода с двойным убийством: одного ранит, второго догонит, горло перережет, потом к первому вернётся – добьёт.
– Хорошо подготовленный физически, – оценил Феликс.
– И хорошо работающий ножом, – уточнил Никита.
– А потом случился большой скандал. – На замечания подчинённых Васильев не среагировал. – Слышали такое имя: Баходурхон Хаёев?
– Нет.
– Нет.
– Таджикский писатель. Сначала активно выступал на митингах националистов, но после начала гражданской войны перебрался в Москву, стал общественным деятелем в сфере правозащиты и специально приехал в город, посмотреть, как полиция борется с фашизмом. Пробыл у нас три дня, везде появлялся в сопровождении журналистов и под усиленной, разумеется, охраной. Потом соблаговолил сообщить, что «полиция делает всё возможное, но могла бы стараться лучше», и вернулся в Москву. Но до дома не доехал – ему в подъезде горло перерезали. И после этого убийства прекратились.
– Просто прекратились? – Феликс понял, что ожидал именно такого ответа.
– Просто прекратились, – подтвердил полковник. – Как в случае Подлого Охотника. Убийства прекратились, словно убийце…
– Стало скучно, – неожиданно закончил за Васильева Вербин. И прищурился: – Словно он потерял к происходящему всякий интерес.
– Это…
– Да, – вздохнул он, отводя взгляд. – Это именно то, что тебе кажется.
Юлить не имело смысла. Никакого смысла, настолько всё было очевидным.
– О господи.
