Началось самое яростное побоище за весь день. Мои двадцать пять рванули вперед в поисках врага как опьяненные бешенством звери, получившие благословение своего вожака. Они искали не просто победы. Они искали самого сильного противника и сносили его этой новой, дикой энергией.
Амбасадором этой ярости был Лорик.
Парень, действительно не обладавший особым талантом, но всегда поражавший даже меня своим упорством, во всех смыслах этого слова, которого еще в третьем раунде готовы были списать, с ревом, больше похожим на вопль, влетел в стройного артефактора с двумя изогнутыми клинками — явно одного из лучших фехтовальщиков. Он не парировал изящные выпады. Он продирался сквозь них, принимая удары на предплечья, на плечи, на все, что было прикрыто, и вгрызался в дистанцию, молотя короткими, мощными ударами своего меча, который он теперь держал как дубину. Его противник, ошеломленный такой тактикой, отступал, и в его глазах читался уже не расчет, а паника. В итоге Лорик победил его не умением — он просто задавил его своей яростью, своим абсолютным нежеланием сдаваться.
Но не все смогли повторить его подвиг. Ярость — мощное оружие, но против чистого мастерства и трезвого расчета ее не всегда достаточно. Один из моих бойцов — Декор — могучий детина с топором, увлекшись атакой, прозевал подсечку и тяжело рухнул на спину, и его противник, холодный и собранный, мгновенно приставил клинок к его горлу. Другой, пытаясь повторить мой трюк со скоростью, переоценил свои силы и врезался в щит противника, сломав себе ключицу.
Когда пыль улеглась, на поле осталось сто двадцать победителей. Среди них стояло, тяжело дыша, шестнадцать моих бойцов. Девять выбыло. Но они уходили с поля не сгорбившись, а с высоко поднятыми головами, бросая вызовы своим победителям взглядами.
Оставшиеся стояли, как изваяния, высеченные из усталости и ярости. Их броня была исцарапана, униформа пропитана грязью и алыми пятнами, дыхание вырывалось хриплыми, свистящими рывками. Они были на пределе. Но в их глазах, устремленных на меня, горел тот самый огонь, который нельзя было залить ничем.
Я обошел их, молча, не рискуя словами рассеять их настрой. Мой взгляд скользил по каждому лицу, отмечая сломанные носы, распухшие губы, пустые взгляды, скрывающие за собой стальную решимость.
— Шестой раунд, — объявил я в конце концов. — Остались сильнейшие из сильнейших. И награда должна соответствовать. — Я выдержал паузу, давая им собрать остатки сил для восприятия. — Каждый, кто выиграет свой следующий бой… получит от меня пять концентратов маны. И… — я сделал еще одну, более долгую паузу, — … высококачественный артефакт уровня Сказания.
По рядам оставшихся ста двадцати бойцов, не только моих, прошел сдавленный вздох. Пять препаратов — это была сумма, способная круто изменить судьбу артефактора. Артефакт Сказания — мечта для большинства из тех, кто стоял здесь. Но мои ребята не закричали от восторга. Они просто напряглись еще сильнее, словно пружины, готовые сорваться. Они понимали, что за такую награду придется заплатить максимальную цену.
И противники понимали это тоже. Стоящие напротив них бойцы были элитой дивизии. Командиры отделений, ветераны кампаний, опытные бойцы, состоящие в Коалиции годы.
Они не рвались вперед с яростью. Они стояли спокойно, их взгляды были холодны и расчетливы.
И сражения на этот раз были такими же. Будто вся ярость была истрачена в предыдущем раунде.
Лорик, с лицом, превратившимся в сплошной синяк, сошелся с молчаливым гигантом, вооруженным двуручным молотом. Лорик не пытался переиграть его силой. Он вертелся вокруг него как разъяренный шершень, егомеч искал щели в броне, отскакивая от стали с содроганием.
Он поймал момент, втерся в мертвую зону, нанес серию быстрых уколов в подмышечную впадину. Гигант взревел от боли, но не упал, а ударом рукояти молота сбил Лорика на землю и сам устремившись следом, приставив молот к голове собравшегося вскочить парня.
И большинство моих ребят повторили его судьбу. Они дрались с отчаянной храбростью, выжимая из своих израненных тел последние капли сил и маны. Но тут проходила черта. Это был предел, пересечь который невозможно было на одном только энтузиазме.
Один за другим они падали, проигрывая. Но никто на этом поле не посмел бы сказать, что они были побеждены. Они заставили элиту дивизии изрядно попотеть за каждую свою победу.
Однако трое все-таки выстояли.
Гронд, казалось, вообще не чувствовал боли. Он был одним большим живым синяком, но его ярость только росла. Его противник, ловкий артефактор с трезубцем, уворачивался от его мощных ударов, целясь в ноги, в шею.
Но Гронд перестал парировать. Он принимал удары на броню, на мышцы, шел сквозь них, как танк. Трезубец впился ему в плечо, а его кулак, усиленный остатками маны, в это время обрушился на шлем противника.
Раздался оглушительный гонг, и противник рухнул без сознания. Гронд, пошатываясь, опустился рядом с ним, так и оставшись с торчащим из плеча оружием.
