– Ну, что вы, что вы! – вдруг вступается партизан-одиночка, который при виде бутылки коньяку подло сменил вехи и перешел на сторону осаждаемых. – Нарциссы – любимые цветы японских самураев.
Это партизану даром не проходит. «Поймать! Расстрелять!»
У партизана в семье скандал. Мамаша сбежала с парикмахером.
– А как здоровье вашей матушки? – елейно-почтительным тоном спрашивает Сердюков.
– Благодарю вас. Она уехала на юг.
– Что так?
– Просто немножко отдохнуть.
– Устала, значит? Впрочем, это очень благоразумно. В ее возрасте следует себя очень беречь.
У партизана забегали по скулам желваки. Он оборачивается к ехидно улыбающейся жене Сердюкова и говорит почтительно:
– Вы, значит, тоже едете на юг отдохнуть? – Этим «значит» запалил ей прямо в лоб.
Лютобеева немедленно подобрала труп Сердюковой и старается его оживить:
– Какое прелестное это ваше платье! Сейчас видно, что из хорошего дома. И какая вы в нем тоненькая.
Сердюкова возвращается к жизни. Но хозяйка дома не дремлет.
«Огонь!» – командует она сама себе и говорит Сердюковой восторженно:
– Да, замечательно удачное платье. Я всегда на него любуюсь.
Убила. «Всегда»!
Но Сердюкова еще шевелится:
– Ах, я его без конца ношу. Наверное, всем уже надоело. Новые платья висят в шкапу, а я все треплю это и не могу с ним расстаться. Муж говорит: «Зачем же ты нашила себе столько новых, раз ты их не носишь?»
Хозяйка в ответ грустно улыбается, как врач, который смотрит на агонию своего пациента и знает, что наука бессильна, а пациент все еще надеется.
А в это время между хозяином и Бабаносовым идет крупный моральный мордобой. На тему испанской войны.
Бабаносов лезет на приступ, хозяин поливает его по старинке с крепостной стены кипятком.
– Народ не потерпит власти Франко! Испания изойдет кровью! – кричит Бабаносов.
– А вашему сердцу дорог коммунизм? – шпарит его хозяин. – Вот уж не думал, что буду принимать у себя большевика!
– И так и будет, – не слушает его и орет Бабаносов, одновременно переворачивая во рту бублик с маком. – Так и будет! И не отгородитесь вы от жизни вашими цветочками и вазочками.
– Петя, оставь! – урезонивает его жена. – Симпатии нашего милого хозяина давно всем известны.
– Да-с. И хорошо, что известны! – орет хозяин и вдруг бахает из орудия большого калибра: – По крайней мере, никто не посмеет сказать, что я большевистские векселя учитывал.
Бой идет долго по всему фронту, с последним метро атакующие отступают, унося убитых и раненых. Дома зализывают раны.
– В общем, было довольно мило. Во всяком случае, оживленно.
– Бабаносиха воображает, что еще может нравиться, с ее носом а-ля хвост жареной курицы.
– Ужасная штука, эти закрытые сандвичи. Никогда не знаешь, на что нарвешься. Мазанут кошачьей печенки, и кушайте пожалуйста.
– Так все провинциально.
– Лютобеева – какое-то ископаемое.
– Гринбаум тоже типик!
– Надо будет их всех позвать на будущей неделе.
Праздник перемирия короток. Враги готовят силы. Занятно на этом свете, господа.
Каждый год перед Рождеством улицы принимают особый предрождественский вид. Мясные и зеленные лавки превращаются в дремучие еловые леса, населенные, вместо диких зверей, голыми свиными тушами, раскинувшимися там и тут в самых непринужденных позах. На дверях болтаются вздернутые за задние лапки зайчики и прячут окровавленные мордочки в серые бумажные фунтики. Труп огромной коровы распялил ноги, словно приглашая взглянуть, как хорошо выпотрошен его живот.
Вечером, когда всходит луна и озаряет темные уголки этих дохлых лесов, у прохожих делается очень скверно и на душе и под ложечкой.
Вообще, у нас умеют делать вывески и выставки с тем расчетом, чтобы отвадить покупателя на возможно долгий срок от покупки самых необходимых продуктов.
Обратили ли вы когда-нибудь внимание на вывески мясных лавок? Это целая идиллия!
На фоне лазурного неба и изумрудной зелени изображается обыкновенно великолепный бык. Он поднял хвост и любуется окружающей природой и благословляет судьбу, вздымая вверх небывало голубые глаза.
Вокруг пасутся прелестные невинные барашки, резвятся, брыкаются, бодаются.
Рядом изображается птичья идиллия: очаровательные утята учатся плавать; с берега родители – две утки, с чрезвычайно выразительными лицами, – любуются на свое потомство и возлагают на него горячие надежды.
Подальше – курица, сидящая на яйцах, и петух, поощряющий ее в этом занятии.
Каждый нормальный человек, проходя мимо, конечно, не замедлит умилиться душой над всей этой трогательной красотой.
Но, очевидно, лавочники, сфантазировавшие и заказавшие эти вывески, рассчитывают совсем на другое. По их мнению, обыватель, увидев, как резвятся кроткие барашки, сразу должен озвереть:
– Ага! Резвитесь? Скажите пожалуйста, невинность какая! А вот мы эту невинность да на шашлык.
При виде плавающих утят вся кровь должна броситься ему в голову:
– Боже мой, какая нежность трогательная! И курочка, и цыпляточки! Ой, жарьте их скорее, а не то я с ума сойду!
Посмотрит на благодушествующего быка:
– Ишь, мерзавец! Отрежьте-ка от него пять фунтов ссеку!
