Вечером прибежал прогнанный доктор. Американка сказала ему: «Вы ничего в медицине не понимаете». Подарила ему тысячу франков. Проходя мимо Лизы, он смущенно пробормотал: «Большая оригиналка!»
Ночью пошли те же истории. На следующий день выгнала шофера, отказалась от всех заказанных вчера платьев. Лиза вертелась, как на пружинах, откликалась на имена всех кошек, собак, лошадей и мужей своей хозяйки и урывала минутку, когда можно было сбегать к себе в комнату, повалиться на постель и поплакать.
«Я не могу уйти. Мне есть нечего. И нечего послать матери. У меня мать умирает. Я не могу уйти».
В четвертую ночь, под утро, когда ее разбудили в пятый раз только для того, чтобы спросить, отослать ли зеленую шляпу или оставить, она вдруг села на кресло у кровати и, спокойно глядя прямо в лицо американке, сказала:
– Я сегодня уйду от вас. Я больше не могу.
Та молча, с большим удивлением, смотрела.
– Я не могу. У меня нет морального удовлетворения.
– Чего нет? – с любопытством переспросила та и потом повторила, удивляясь и словно радуясь новинке: – Мораль-ного удовле-творения.
– Я сиделка, мое дело ухаживать за больными, облегчать страдания, – медленно и толково объясняла Лиза. – А у вас я совсем замоталась, и все по пустякам. Я готова в десять раз больше работать, но настоящую работу. А ведь вы измываетесь над людьми за свои деньги. Я этого не могу. Душа болит.
– Душа? – радостно удивилась американка. – Значит, это вам мешает?
– Н-не мо-гу! – прошептала Лиза и всхлипнула.
– Ну, ну, идите, – все так же удивленно проговорила американка и тихонько дотронулась до ее плеча.
Лиза не могла уснуть. Ей все виделось удивленное лицо американки.
– Нет, она все-таки что-то почувствовала. Что-то до нее дошло. Она человек, – человек, испорченный богатством и раболепством, но душа у нее есть.
И ей представилось, как она пробудит эту душу, направит нежно и ласково на доброе и светлое.
– Люди или бедны, или жадны. Вы только это в них и видели, только тем и занимались, что мучили их вашими деньгами. И вот смотрите, я, нищая, отвергла их и ухожу.
И ей снились приюты, богадельни, больницы, созданные преображенной американской душой.
Она плакала от счастья.
– И все это, в сущности, сделала я.
Под утро она заснула, заспалась, вскочила, испуганная, но, вспомнив о «перевороте», радостно побежала к своей хозяйке. Но у дверей ее спальни остановилась. Остановил ее голос американки, громко и отчетливо говоривший:
– …чтобы прислали новую. Эту, русскую кобылу, я сегодня ночью выгнала. И не давайте ей за две недели вперед, как заплатили той гусыне. Она прожила всего четыре дня, она истрепала мне все нервы, она дура, она хуже той воровки, которая унесла мое кольцо. Вон ее из моего дома. Вон! И чтоб не смела… и чтоб не смела…
Всем давно было известно, что профессору Суровину живется плохо. Но так как жил он в Чехословакии, а главные эмигрантские благотворители, как известно, живут в Париже, то особых забот о профессоре никто и не проявлял.
При случае говорили:
– Да, да, бедный! Подумать только, европейское имя, и так не суметь устроиться.
– Мировое имя, а не европейское, – поправлял собеседник. – Мировое, а в жизни балда. Смотрите, наш Парнюков: имени ровно никакого, а открыл лавочку сибирских продуктов и живет так, что дай бог всякому. И детей воспитывает, и жене изменяет…
Но, в общем, судьбой Суровина интересовались мало.
Иногда появлялись его статьи в газетах. Печатали их по «скучным» дням – в понедельник или среду. Они были тяжелы и нудны. Никто в них ничего не понимал. А бедный автор говорил жене:
– Унижаюсь. Пишу для хлеба пустенькие, забавные статейки, на вкусы широкой публики. Это унизительно.
Так и пропадал бедный Суровин. Пропадал, пока не встретился с ним заехавший случайно из Парижа шустрый журналист Зюзя. Собственно говоря, фамилия журналиста была другая, но знали его все под прозвищем, неизвестно откуда взявшимся, – Зюзя.
Зюзя делал турне по славянским странам. Читал лекции «О русской эмиграции». Тезисы: Герцен. Новейшие танцы. Моральное людоедство. Секс апил и современная техника. Духа не угашайте. Куда и почему?
С профессором Суровиным Зюзя встретился у какого-то общественного деятеля. Суровин, редко из дому выползавший, за эмигрантской жизнью не следивший, понял только, что Зюзя читает лекции, а так как от безденежья давно утратил всякую любознательность, то и не расспрашивал – какие такие лекции, а просто решил, что Зюзя профессор, и стал звать его коллегой.
Зюзе это очень понравилось. Он попросил у Суровина портрет, который и поместил в своей газете, сопроводив душераздирающей статьей о положении великого русского гения в изгнании. Газета по счастливой случайности выпустила статью с «досадными опечатками», которые произвели на читателей сильное впечатление.
«Нас встретила супруга профессора, старуха вся в репьях».
Что значило это «в репьях», потом, за утерей рукописи, даже и дознаться не могли. Но читатели ужаснулись. В их воображении мелькнул облик старого лохматого пса, бродящего по мусорной свалке. Их сердце дрогнуло.
