Жанна Фонси, зеленщица, пробиралась к противоположному краю огромной площади, туда, где, слева от храма, стоя на огромной винной бочке, отчаянно верещал уличный проповедник из числа странствующих монахов, которые в последнее время собирали толпы народа. Не то, чтобы ей действительно была интересна его проповедь: скорее всего, говорил он то же самое, что и вчера у храма Илада и позавчера возле рынка и третьего дня у Старого моста тоже – про сговор короля с Трианским дьяволом, то бишь выродком богоотступника Эртеги и севардской ведьмы, ныне звавшейся альдой Ладино, в который он (король) вступил, продав бессмертную душу оному дьяволу и прельстившись ее чарами, вследствие чего постигли Брелу великие несчастия, засуха, пожары, голод и мор, а король, вместо того, чтобы облегчить страдания народа, прячет в подвалах огромные запасы зерна и устраивает человеческие жертвоприношения своему новому владыке под видом казней бунтовщиков, а по ночам принимает участие в шабашах и даже пьет кровь младенцев.
Слушать все это снова Жанне не так уж и хотелось, но Марен, ее непутевый муженек, наверняка околачивался где-то поблизости со своими дружками, и следовало хотя бы попытаться увести его от греха подальше. Каждый раз после подобной проповеди и бутылки сливовой настойки он приходил в неистовство и кричал, что эта страна катится в ад, раз в ней хозяйничают бабы, пусть даже и демоницы. И действительно, она увидела прямо возле бочки знакомый фиолетовый колпак с желтым пером.
Внезапно откуда-то справа послышались шум, перекрывающий голос проповедника и шушуканье слушателей. С улицы Мантуи на площадь влетела карета, запряженная тройкой лошадей, и под гиканье кучера и гвардейцев, раздававших удары направо и налево, чтобы расчистить путь, стала продвигаться вперед. Толпа отхлынула от кареты и возмущенно зароптала.
– Вот она! – внезапно завопил проповедник, – вот она, демоница Эртега, Трианский дьявол, дщерь адова, богомерзкая блудница, ведьма, порождение тьмы!
На площади на мгновенье воцарилась тишина. Слышно было лишь шуршание одежды: люди разворачивались в ту сторону, где предположительно находилось порождение тьмы. А находилось оно совсем рядом с Жанной. Сквозь окошко она могла разглядеть бледное лицо и полыхающие дьявольским огнем кроваво-красные камни.
– Хватайте демоницу! Уничтожьте ее, тогда чары рассеются! – заходился криком монах с высоты своей бочки. Толпа угрожающе загудела. «Бей ее!» – тут и там раздавались крики.
Сопровождавшие золотую карету гвардейцы вдруг осадили коней и поскакали обратно. Жанна едва успела подумать, что происходит нечто странное, как произошло нечто еще более странное: вышеупомянутая богомерзкая блудница и адова дщерь открыла дверцу кареты и ловко, словно обезьянка с нового рынка, стала карабкаться на крышу. Там она распрямилась во весь рост и молча обвела взглядом толпу. Жанна видела, что камней на шее у дьяволицы больше не было: она держала ожерелье в руке, спрятав в складках платья.
Находившиеся ближе всего к карете горожане стали медленно приближаться к ней, постепенно сжимая кольцо. Толпа в едином порыве сделала вдох, словно готовясь к атаке, но тут же поперхнулась: с крыши кареты до собравшихся донеслись мелодичные переливы голоса. Ведьма пела. Жанна не могла разобрать, что это за песня – незнакомые слова цеплялись одно за другое, и уносили в какие-то неведомые дали. Перед ее взором вдруг возникла пыльная дорога в обрамлении сиреневых цветов, по которой тянулся караван кибиток. «Это дьявольская песнь», раздавалось со всех сторон. Жалобно ржали испуганные, зажатые со всех сторон лошади, истошно вопил проповедник, требуя немедленно заставить адову дщерь замолчать и прекратить конец волшбе, раздавались редкие выкрики «Бей ведьму!», но люди, охваченные страхом пополам с любопытством, вслушивались в звучание странной песни, которая очаровывала, обольщала, околдовывала, пленяла, проникала в самое нутро и вынимала оттуда душу. Ни с того ни с сего тревожно зазвонил колокол храма, словно призывая людей опомниться, но ему не удалось рассеять чары: толпа снова загудела, недовольная тем, что звон заглушил пение. Ко всеобщему удовлетворению, когда звон затих, песня еще не окончилась. Проповедника на бочке уже не было, призывы к расправе немедленно заглушались ответным шиканьем.
