Звук приближающихся шагов вывел Аттикуса из оцепенения. Нужно было что-то предпринять, и срочно. Юноша беспомощно оглянулся в поисках решения. Когда казалось, что вот-вот и его уличат в подслушивании, он таки сообразил, как выйти из ситуации. Молниеносно протянув руку, он нарочито громко хлопнул дверью, после чего придал своему телу непринужденное положение, громким зевком осведомив окружающих о своем «прибытии».
Кажется, хитрость сработала. Участницей тайного разговора оказалась одна из помощниц главы картеля. Она была хорошо знакома Пальмонтскому, периодически донося ему указания его наставника. Проходя мимо юноши, помощница мило, но сдержанно улыбнулась, скрывшись за дверью. Парень с облегчением выдохнул, когда понял, что раскрытие ему более не грозит. Поправив рубашку и одернув скомкавшиеся штанины, Аттикус прошел к перилам веранды. Глубоко вдохнув полной грудью, он вежливо поприветствовал таинственную незнакомку в черном. Та смерила юношу весьма неоднозначным взглядом, едва заметно поведя бровью.
— Все услышал?
— Услышал… что? — растерянно промямлил парень, старательно изображая удивление. Поймав на себе насмешливый взгляд он утратил остатки своей веры в то что подслушивание сойдет ему с рук.
— До твоего прихода мы были последними посетителями веранды. Зайдя, я старательно закрыла дверь, довела механизм ручки до щелчка. Таким же щелчком должно было сопровождаться последующие открытие двери, но я услышала только громкий хлопок. Словно кто-то подкрался подслушивая, открыл дверь как можно более бесшумно, а после, забыв предусмотрительно закрыть ее, громко хлопнул дверцей, чтобы в последний момент сымитировать свое недавние пришествие, — проговорила черноволосая гостья, не сводя глаз с пристыженного Аттикуса. — Не волнуйся, услышанная тобою информация довольно скоро утратит свою актуальность. Уж я на это надеюсь. Все и близко не так плохо, как кажется. Да и в целом, Каламадж лично сказал мне, что ты один из тех кому можно доверять. Нет ничего страшного в том, что ты что-то там услышал…
— Глава никому не доверяет, это отлично известно всему его окружению. Зачем вся эта лесть? Неужели я похож на глупого наивного ребенка? — разгоряченно выпалил Пальмонтский. Юноше осточертело что все вечно держат хоть сколь-нибудь важную информацию в тайне от него, все еще воспринимая своего будущего правителя не иначе как ненадежного мальчишку. — Я без пяти минут князь, и когда обряд инициации состоится, глава службы разведки и шпионажа лично будет докладывать мне обо всем. И думаете тогда, через несколько дней, когда я стану правителем, во мне чудесным образом прибавится осознанности и мудрости?! — на повышенных тонах убивался Аттикус, совершенно позабыв, что еще недавно не был столь уверен в том, что займет место князя. Пряный, столь манящий вкус власти уже был у него на губах, и юноша точно не собирался с ним расставаться.
— А ты смышленый молодой человек, и я не сомневаюсь, что из тебя действительно выйдет состоявшийся правитель. Но, посмотри-ка сюда, — незнакомка вытащила из глубин своей накидки небольшое удостоверение, темные металлические листы которого были оттеснены столичными печатями. — Я подчиняюсь приказам избранных единиц федерации и обладаю куда большими полномочиями чем ты можешь себе представить. Так что, юноша, играй своей властью как мускулами, да не заигрывайся. Я совершенно искренне не хотела бы, чтобы мне пришлось однажды явится по твою душу. Для твоего же блага позабудь о услышанном. Удачи тебе с твоей инициацией, или что там у тебя… И прощай.
Удалившись, дама оставила Аттикуса совершенно разбитым. Тот едва мог поверить своим глазам — чтобы здесь, на краю цивилизованного мира объявился столичный Каратель! Расскажи он кому, так никто и не поверит. Но тесненное удостоверение все еще стояло у него перед глазами, словно навек отпечатавшись на сетчатке парня.
«Что же, черт его побери, тут такого происходит, что в дела княжества вмешиваются цепные псы столичного магистрата? Знает ли об этом сенат Равии, или это личный указ кого-то из истинных владык федерации? Во что же впутался на этот раз Каламадж?» — многочисленные вопросы не давали юноше покоя, разрывая его разум на части. Испытывая горечь, свойственную только нежеланной правде, он понимал, что едва ли получит на них ответы в скором времени.
