Как только новоприбывший разместился на своем новом месте, и санитары покинули плотные ряды коек, скрывшись за массивными железными дверьми, де Голль с трудом поднялся чтобы слегка размять затекшее от длительного сна тело и поприветствовать необычного новичка. Пробравшись к его месту, юноша застыл в нескольких шагах от своей цели, вытаращив глаза и поспешно облокотившись на ближайшую стену — он знал этого человека! Это не был его бывший коллега или начальник, но лицо определенно было знакомым. Вероятно, за неприятной, отторгающей миной скрывался один из множества его пациентов, но почему тогда это лицо вызывало у Нила такое напряжение?
Резкие черты лица, густые черные брови, характерного вида переносица, — два больших темных глаза уставились на де Голля, заглядывая юноше прямо в душу, выдергивая не самые приятные воспоминания из глубин его сознания. По мере того как Нил вспоминал пугающего чужака, лицо прибывшего расплывалось в противной ухмылке, наконец, губы, достаточно искривившись, извергли слова, облаченные знакомым юноше низким голосом:
— Я же говорил тебе — все мы тут будем.
— Ты тот самый сержант. Это ты пришел ко мне зараженным, вся твоя нога уже тогда… — Нил покосился на ногу старого знакомого, оценивающим взглядом пройдясь по тугим виткам бинтов, опутывающим всю конечность под рваной штаниной. Бывший санитар продолжил свою речь:
— Уже тогда была покрыта этой гадостью.
— Славно, я бы обиделся если бы ты меня не запомнил. Сложно забыть того, кто едва не заставил тебя наделать в штаны, правда? Ты присаживайся, в ногах, как известно, правды нет, — странно пошутил сержант, кивая на койку напротив.
— Я постою, — сухо ответил де Голль.
— Да как хочешь. Думаю, мы, ну или по крайней мере я — здесь надолго. Можешь звать меня Хэдес, или просто обращаться на ты, если выговорить нормально не сможешь, но вот имя мое коверкать не смей.
— Ты само дружелюбие. — Нил не был рад их встрече, но интерес к персоне собеседника разгорался все сильнее. Где все это время был Хэдес, если не в изоляторе, и почему он столь бодр и полон сил, хотя был инфицирован задолго до де Голля?
— Ты не заслужил дружелюбия, даже зашить рану нормально не смог, — сержант тыкнул грязным волосатым пальцем в плохо затянувшийся след от ножевого ранения, что ранее обрабатывал Нил. — Она начала сочится гноем спустя сутки после твоей работы.
— Не нужно было туда тыкать пальцами, — огрызнулся юноша, все не отрывая взгляда от ноги Хэдеса. — Особенно такими немытыми.
На пару мгновений лицо сержанта потемнело, мускулы в области уголков рта странно задергались, а брови опустились довольно низко, почти закрывая собой глаза. Внезапно, он громогласно рассмеялся, настолько громко, что не менее дюжины лежачих больных резко вздрогнули, ненадолго выпадая из царства снов.
Взгляды со всей казармы устремились на источник такого непривычного для этих мест звука, — в царившей здесь атмосфере уныния и скуки, и скудной улыбки не дождешься, не говоря уже о таком раскатистом смехе. Издаваемый Хэдесом хохот был настолько громок, что даже железная дверь приоткрылась, пропуская в помещение обеспокоенную голову санитара, желающего убедится, что все в порядке и идентифицировать источник внезапного шума. Но так же быстро как смех странного сержанта разорвал гнетущую тишину, он и затих, сменяясь хриплым тихим говором, почти что шепотом:
— А ты все такой же забавный. Метр шестьдесят роста, одна кожа да кости, едва на ногах держишься, а все так же мне хамишь. Ты либо очень храбрый, либо очень глупый.
— Я одной ногой на том свете, думаешь мне еще есть смысл боятся кого-нибудь вроде тебя? — четко и уверенно сказал Нил, посмотрев сержанту прямо в глаза. — И как бы ты тут других не пугал, и не храбрился, Хэдес, тебя ждет та же участь что и нас всех. Не забывай об этом.
— О чем это ты? — театрально закатил глаза сержант. — Я тут не помру. Моя инфьюзия прошла более чем успешно. Еще неделю назад грибковая погань жрала меня едва не целиком, а теперь отступила обратно к ноге, и продолжает уменьшатся изо дня в день. Один из тех недомерков из столицы и вовсе сказал, что еще дней двенадцать и меня отсюда выпустят. А вот судя по твоей руке, дорогуша, у тебя большие проблемы.
— Инфьюзия? О чем ты говоришь? Они дают тебе какие-то особенные лекарства? — вмиг оживился де Голль, мгновенно утратив остатки былого хладнокровия.
— Ха-ха, ты ведь ни черта не знаешь, верно? Ни зачем в Као на самом деле разместили войска, ни что они с тобой сделали по прибытии в храм? Отборное пушечное мясо, ничего не скажешь. Что ты с ним не делай, ни вопросов задавать не будет, ни мозгами шевелить. Ты действительно можешь гордо зваться настоящим солдатом Равии! — едко проронил Хэдес, устраиваясь поудобнее на своей койке. — Видимо судьба у пехтуры такая — дохнуть в грязи и неведенье.
