Но еще нет и десяти утра, а она уже увидела сову, которой не было, и расплакалась в метро. Тем временем Деррик, продвинувшись вдоль стола, хмуро склонился над выкладкой по Астории.
Шагая рядом с Дэном по дорожке парка, Гарт подкидывает Одина (слегка, надо сказать, грубовато, но стоит ли упоминать об этом?) и приговаривает: “Опля, мелкий, опля!”
Дэна корчит от презрения, так тесно переплетенного с болезненной нежностью, будто это две стороны одного и того же чувства. Гуляя с Гартом по испещренной солнечными бликами прохладе парка, Дэн на мгновение застигнут врасплох головокружительным приступом ярости-любви, рикошетом отлетающей от него к Гарту и обратно, ураганом эмоций, захватившим их обоих. Гарт – самовлюбленный раздолбай, но ведь и Дэн тоже, просто Дэну из них двоих повезло больше, он научился существовать в пределах разумного и тем утешился. Опоры его жизни поосновательней, чем оптимизм и личное обаяние. Нет, Дэн не обрадуется своей правоте, когда пламя Гарта начнет выгорать, когда Чесс лишит его и без того ограниченных родительских прав, в галерее ему откажут и люди начнут говорить: А ведь прежде он был красавцем. Вот тогда Дэн ему пригодится – даст взаймы и пустит переночевать, понимая при этом, что имеет (и будет иметь всегда) право поругивать, любя, младшего брата, в конце концов упустившего все из-за упорных опозданий на пять минут, вечных оправданий и неспособности понять, почему и насколько они не важны. Братья молча идут бок о бок, и тут Вайолет, указывая на собачью площадку в отдалении – пока что виден только забор из металлической сетки и смутное мельтешение собак за ним, – говорит: “Я вроде бы уже вижу белого песика!”, а Гарт откликается: “Да там этих песиков тьма-тьмущая!”, и Вайолет, звезда Бродвея, исполняет пируэт – специально для Гарта, а тот ее подзадоривает. Гарт – альтер эго Дэна, безответственный младший брат, который самую малость посимпатичней старшего и способен отмазаться почти в любой ситуации, ведь разве можно, скажите на милость, не влюбиться в него, хоть чуть-чуть? Но в тридцать восемь обольщать с той же легкостью, что и много лет до этого, уже явно не получается. Время Гарта на исходе. И удача Гарта на исходе. По-настоящему к нему привязан лишь один человек. Для Дэна Гарт – и наказание, и наказуемый, и виновный, и подзащитный. Дэн обречен разгневанно любить его.
Деррик недоволен и снимками Астории – ультрамодного теперь района, который на этих фотографиях не очень-то ультра, как выразился Деррик, – тут тебе и забегаловки с едой навынос, и магазины с уцененным товаром, а якобы кирпичные таунхаусы просто облицованы под кирпич, хотя Джейкоб, фотограф, и удачно поймал в кадр паренька на скейте с прической Медузы Горгоны и полным ртом золотых зубов и моложавую женщину в платье от Пуччи с пакетом еды из китайского ресторанчика.
Изабель остается только молча кивать, соглашаясь, и изображать озабоченность. Она знала, что Джейкоб подберет слишком тонкие штрихи, как знает и теперь, к чему ведет Деррик. Хочет, чтобы она наняла другого фотографа, более сообразительного, – как насчет Андреа? Изабель напомнит ему, что Андреа снимает только на пленку, а на это уже нет времени. Деррик спросит, как тогда насчет Иззи или Роберто, и Изабель напомнит, что и того и другого надо заказывать за месяц, а то и раньше, они из тех немногих, у кого и в наше время работы предостаточно, и не потратят целый день, бросив все, на съемки в Астории. Ради меня, заявит Деррик, потратят. И придется Изабель как-то аккуратно напомнить Деррику лишний раз, что его способность улаживать все щелчком пальцев урезана, и значительно, новым бюджетом. Он накинется на нее (Ладно, ну а где же тогда голодные и полные энтузиазма новые таланты, которых ты должна искать?). Изабель придумает (или не сможет), как снова объяснить ему, что она только этим и занята, но знал бы ты, Деррик, сколь многие из новых талантов совсем не горят желанием подниматься на борт тонущего корабля, и это последнее вызовет приступ либо гнева (Не хорони нас раньше времени, дорогуша), либо самоуничижения (Мне в этом году исполняется пятьдесят – пять-десят), либо всего вместе. Изабель постарается его успокоить. Она хорошо относится к Деррику, не относится к нему нехорошо, даже после того его замечания официантке. Она уважает его в какой-то мере. Он занимает узкое и скользкое пространство между культурой и пороком. Демонстрирует несомненное благородство пожилой аристократки в многочисленных своих антипатиях (к пикникам, розам, за исключением белых, французам – без исключений) и неподатливых убеждениях: Эдвард Хоппер переоценен, японский антиквариат недооценен, а нитка жемчуга придаст сексуальности почти любому. По крайней мере Деррик свято верит хоть во что-то – в искусство, моду, хорошие манеры и деньги.
