День полностью

Деррик кивает – я, мол, тебя понял, – но на Эмбер не смотрит. Есть у Деррика такая привычка – услышав неугодное ему суждение, сделать вид, что это некий раздражающий бестелесный голос, таинственным образом прозвучавший в его собственной голове.

По-прежнему вглядываясь в снимки, он говорит:

– Я в курсе, что они обыкновенные. И фриков из них делать не просил. Я такое говорил?

– Конечно, нет, ну что ты.

А это Эмилия, как раз подыскавшая себе новое место. Последнюю неделю дорабатывает. И гораздо охотнее соглашается и с Дерриком, и со всеми остальными, ведь одной ногой она уже не здесь.

– Я просто хочу сказать…

Деррик делает паузу.

И внешность его, и движения отличаются выверенной симметрией. Многие считают Деррика – обладателя аристократично крутой переносицы и изящной ямочки на подбородке – красивым. Когда-то Изабель даже подумывала свести их с Робби, пока, отправившись с Дерриком выпить поздно вечером во вьетнамский ресторан, не услышала, что тот заявил официантке.

– Я просто хочу сказать: у нас сюжет об отклонениях от стандарта, а не о точных копиях, – продолжает он. – О расширении границ семьи. Это же понятно?

– Совершенно понятно, – отзывается Эмилия.

А Эмбер добавляет, не пытаясь даже замаскировать насмешку:

– И насколько велики, по-твоему, должны быть отклонения?

Эмбер и Эмилия в каком-то смысле – живой материал для изучения детских тактик отделения от родителей, хотя в свои двадцать четыре и двадцать семь повзрослели уже давно. Одни дети хотят оставить по себе нежную память. Другие делают все, чтобы путь назад им был закрыт.

А вот признак возраста Изабель: она вроде бы и видит разтличия между Эмилией, Эмбер и другими ребятами и девчонками из фотоотдела – школьную королеву красоты с Лонг-Айленда не спутаешь с мексиканкой, которой все никак не прийти в себя после Гарварда, – но воспринимает их всех общо: молодежь. Они, как ей кажется, еще только формируются, они устремлены в будущее, чтобы стать… кто знает, кем или и чем, но уж точно не помощниками фоторедактора в журнале, не сотрудниками журнала вообще, поскольку в скором времени журналы перестанут существовать.

Лет десять назад Изабель, когда пришла сюда, и сама, наверное, производила впечатление человека, чья молодость предшествует всем остальным качествам. Человека временного, проходящего за ширму этой жизни к жизни настоящей, уготованной впереди.

Но Изабель-то как раз – кто бы мог подумать – оказалась постоянной, а вот журнал все больше выглядит явлением временным. Когда ее наняли, Изабель и в голову не приходило, даже в виде самого туманного предчувствия, что этот журнал – воплощение стиля и дизайнерской мысли – зачахнет, как и большинство других, что сама она через десять с лишним лет все еще будет работать здесь, имея лишь одну, неактуальную уже, специальность и слишком высокую зарплату, а потому ничего не предпринимая и продолжая являться на работу, пока однажды утром не обнаружит (вместе с остатками коллег), что дверь в редакцию заперта.

Пора и ей высказаться. Вспомнив, кто она такая. Что же наконец главный фоторедактор думает насчет отклонений?

– Может, попросить у Хуана побольше фотографий? – говорит Изабель.

За такую зарплату, как у нее, надо бы, конечно, предлагать решения помасштабней. Но в данном случае это единственное, и именно она должна его представить.

Деррик кивает.

– Я бы посмотрел всё, что он отснял.

– Поговорю с ним.

Изабель прекрасно знает – да и Деррик тоже, но он не так стеснен пределами возможного, – что показывать всё Хуан откажется. Он прислал уже отобранное им самим. В лучшем случае Изабель, пожалуй, уговорит его показать ей снимки, разделившие, так сказать, второе место – штук шесть, среди которых могут найтись – нет, должны найтись – достаточно своеобразные, чтобы удовлетворить одержимость Деррика двумя родителями-трансгендерами, не слишком уж обычными и не уж слишком необычными с виду.

Сначала предстоит выпросить у Хуана побольше снимков – год назад такую просьбу он сразу же отверг. Но спрос на его работу тоже иссякает – все как у всех. Затем предстоит баталия с Дерриком насчет того, чтобы напечатать-таки парочку из тех не слишком приукрашенных снимков, которые Хуан придержал. Хуан любитель гламура, потому Изабель и выбрала его для этих съемок, но тут Деррик ее подловил. И видимо, выйдя из печати, эта пара, демонстративно поселившаяся в маленьком городке в Нью-Джерси и согласившаяся сниматься для журнала, будет выглядеть не совсем обыкновенно по одной простой причине: обыкновенно люди, попадающие на страницы журналов, более привлекательны.

Изабель не сомневается: согласившись на съемку, они долго обсуждали, как одеться и подстричь ли мужу бороду, ведь как раз хотели выглядеть обыкновенно. И были бы ошарашены, наверное, узнав, что этого-то как раз журналу и не нужно.

Прежде Изабель спорила бы с Дерриком, отстаивая недопустимость уже одной идеи просить у Хуана другие снимки. Отстаивая (при условии, что Хуан таки согласится) право членов этой необычной семьи, скроенной из лоскутков, попросту выглядеть симпатично, раз уж им так хочется.