На этот раз будет головной убор. Наподобие шлемов воинов масаи, выставленных в Метрополитен-музее. Изделие Гарта, почти завершенное, обтянуто свиной кожей, в свою очередь обмазанной смолой, и иссечено отверстиями, а в них вделаны кусочки битого стекла, стразы и зубы. Гарт нашел в интернете какого-то живодера, продающего человеческие зубы, и воткнул несколько среди стеклышек и фальшивых алмазов.
На стене своей мастерской он написал углем:
Да, мстительный принц датский, мать твою.
Гарт трет застывшую смолу металлической щеткой. Надо, чтобы шлем выглядел изношенным. Чтобы выглядел древностью, избранной Гамлетом, когда тому наконец понадобился шлем.
Отступив, Гарт внимательно оглядывает свое произведение. Снова убеждается, что крепить на макушку стальной шип, отпиленный от старой немецкой каски с блошиного рынка, не стоит. Гамлету нужен головной убор, компактный как череп – никаких шипов, чтобы врагу не за что было ухватиться. В этом шлеме все по делу. Его секреты едва скрыты в отверстиях, прорываются будто бы сквозь наслоения монарших церемоний и жертвоприношений. Алмазы и зубы.
Хорошо получилось. Здесь и угроза, и мощь. И скрытые, вполне надежно, намерения. И все-таки Гарт борется с ощущением, что чего-то не хватает. Он научился не обращать внимания на знакомый импульс: продолжить работу, добавить что-нибудь, придать своему творению ошеломляющую живость, заставить его превзойти само себя. Произведение искусства должно выглядеть не совсем оконченным. Оконченной выглядит только халтура. А это – предмет восхищения. Экспонат для галерей и залов, созерцающий собственное, индивидуальное совершенство.
Джесси будет в ужасе. Пока что это самая отталкивающая работа. Гарт начинал с романтических пьес – “Цимбелина” и “Бури” – и только теперь переходит к трагедиям.
Погодите, это Джесси не видел еще, что Гарт придумал с “Макбетом”. “Короля Лира” еще не видел.
Одно из очень немногих преимуществ работы с мелким дилером: Джесси тешит себя уверенностью, что художники, работы которых он продает, слишком самобытны для так им называемого
Хочешь катастрофу, Джесси, – получай.
Смолу надо еще обработать, истереть посильней, прежде чем загрунтовать. Нелегко было найти залежалую грунтовку, именно такой не первой свежести, чтобы добавляла легчайший оттенок желтизны, как состарившийся лак, нанесенный когда-то с целью предохранить от порчи, но со временем придавший – картине, скажем, или вощеному фрукту – эффект законсервированной жизни, продолжающейся в стране мертвецов.
Еще раз пройтись щеткой, подзатереть и можно грунтовать.
Но прежде чем вернуться к работе, Гарт оставляет Чесс еще одно голосовое сообщение: “Привет, Чесс! Ты знаешь, кто это, и знаешь, как я хочу увидеть тебя и малыша, ну или хотя бы узнать, что у вас все в порядке. Можешь просто написать «да» или «нет», если найдешь в себе силы. Погоди, не посчитай, что я нападаю, вовсе нет, я просто… думаю о вас. Ладно, все сказал, это Гарт, но ты и так поняла. Пока”.
Есть песня – суть всех песен. Она не то чтобы красива, вернее
Дэн не написал такую песню. Не под силу ему, да и никому другому, хотя у некоторых музыкантов почти получается. Уж точно лучше, чем у Дэна пока что. У Дэна вышла песня-букет – серия минорных аккордов, внезапно вытекающих в уменьшенный септаккорд на слове “заклинали”.
И это неплохо. Это очень даже хорошо. Очень даже хорошо, что он старается не слишком переживать, протягивая людям десяток оранжерейных роз, тогда как собирался предложить ледоруб, да поострее, чтобы пробить корку обыденности, проделать отдушины в упорядоченном течении дней.
Неожиданность: кажется, Дэн был больше доволен жизнью, когда стремился вновь начать писать песни, чем теперь, когда и в самом деле пишет, имеет 230 тысяч подписчиков в инстаграме и на ютьюбе, теперь, когда предвкушение сменилось немым ощущением тупика – провала, одним словом, хоть Дэну и не хочется называть это так. Теперь, когда он может оценить, насколько его амбиции далеки от его результатов. Теперь, когда посторонние обсуждают его в твиттере…
В куски разбил куски моего сердца Дэнни не знаю, ненавижу тебя или люблю но продолжай
