И вообще Чесс заботит только Один. Одину почти полтора, а потому его несложно развлечь – он, например, с огромным удовольствием открывает и закрывает кухонные шкафчики или бросает игрушки в дальний угол, чтобы Чесс, пока хватает терпения, приносила их обратно, а он бы бросал опять. Особенно Один любит проделывать это с плюшевым кроликом ядовито-голубого цвета – подарком Гарта. Один никак не может знать, что кролика Гарт подарил, однако, к невольному изумлению Чесс, этот небрежно сделанный зверь с пришитыми пуговицами черных глаз и красным О-образным ртом (спасибо, Гарт, знаешь про опасность удушения), похоже, взял верх над остальными – вязаным слоном в зеленой жилетке, жутко дорогим штайфовским мишкой и прочими игрушками, которыми Один интересуется лишь слегка, из вежливости, как неудобными, убогими гостями на вечеринке.
Это даже неплохо – окуклиться вот так, стать суверенной микронацией из двух человек – матери и сына. Теперь она меньше беспокоится. В интернете ее уверили, что рацион, состоящий преимущественно из сладких овсяных хлопьев и сыра – ничего другого Один и съедобным не признает, – не причинит ему долговременного вреда. В другую эпоху Чесс скоро утомили бы бесконечная игра в “я бросаю, а ты приноси”, открывание и закрывание кухонных шкафчиков, неутолимое желание Одина вскарабкаться на диван, не слабеющее от неспособности вскарабкаться, недавно появившаяся у него привычка указывать на самые разные предметы, чтобы Чесс говорила в ответ “лампа”, или “стул”, или “книга”, а порой, если Один указывает непонятно куда, – “воздух”, или “здесь”, или “мы”. Но в их изолированном мирке так проходят дни. В каком-то смысле ей тоже полтора, как Одину. Она даже разделяет его пристрастие к повторениям, находя здесь сходство с монотонными песнопениями монахов и монахинь, чьи молитвы так неизменны, что становятся со временем непроизвольными функциями организма вроде дыхания и сердцебиения.
По большей части слова, которым Чесс пытается учить его, Одину еще только предстоит повторить. Еще только предстоит промямлить “лампа”, “стул”, а уж тем более “воздух” или “здесь”. Но когда он подходит нетвердым шагом к окну – поминутно падая в процессе, но не расстраиваясь, если только не ударяется головой (это тоже бусины на четках: кинул – открыл – упал – встал – снова кинул – открыл – упал), – то, глядя за стекло, говорит “кар” или “бип”, и это пока все его слова, не обязательно подразумевающие появление птицы или автомобиля. Разглядывая улицу без транспорта и небеса без птиц, он может, однако, призывать их. Он живет в королевстве фантазий, пересекающихся с реальностью, откуда эти два начала еще только пролагают путь в более упорядоченный, но менее фантастичный и галлюцинаторный мир. Долго это не продлится. Но пока Один сам творит свою затейливую вселенную – с машинами, и птицами, и пустотой, на которую он указывает иногда, стремясь найти (или Чесс хочется так думать) объяснение не только лампам и столам, но и эфиру, и вакууму. Он, конечно, плачет иногда – от бессилия, нетерпения или просто потому, что внезапно и беспричинно ушла радость, но всегда вновь приходит в состояние изумления. Порой Один подолгу стоит у окна, ухватившись обеими руками за подоконник, и в ошеломленном восторге созерцает улицу, будто некое воображаемое, гипотетическое место, мифическую область, которую разрешено разглядывать, но осязать, в отличие от квартиры и ее содержимого, никак невозможно.
Жужжит телефон. Голосовое сообщение. Чесс прекрасно знает от кого.
Картинка: Склон, поросший ослепительно зеленой травой и рассеченный надвое черной тропинкой. Тропинка ведет на верх травянистого холма, затем уводит к холму покруче и наконец теряется у лилового подножия далекой горы. В левой части снимка, с самого краю, едва виднеется полоска водопада – застилающий лик скалы каскад. Большинство фотографов запечатлели бы как раз водопад, но в данном случае это нечаянное явление, как тень постороннего, по недосмотру попавшая в кадр, хотя снимали кого-то другого. Робби хотел снять только зеленый бугор с вертикалью тропы, разрезающей холм точно посередине, как след от скальпеля.
