– Да нет, твоя мать была не такая. И наш дом вполне нормально выглядел, ведь правда?
– Правда. Еще как нормально.
– Но твоя мать хотела, чтобы вы с братом посещали службы. Бессмертие моей души ее не очень-то заботило. О вас с Робби она беспокоилась гораздо больше.
– Мы с ней ругались по этому поводу. Да и по многим другим.
– У матерей с дочерьми бывают разногласия.
– Но я, по-моему, вела себя просто отвратительно. Жуткие говорила вещи.
– Вряд ли она принимала это близко к сердцу.
– Но ты ведь не знаешь наверняка.
– Мы не очень-то об этом говорили. Слишком уставали к вечеру. Работали как проклятые.
– Знаю, знаю. Вы много работали.
– Все время думаешь: поговорим об этом позже. Когда будет время.
– Я пыталась вернуться домой.
– Знаю. Но если уж застрял в аэропорту, ничего тут не сделаешь.
– И Робби тоже.
– Да, и он был в пути. Вы оба были в пути. Нам не сказали, что все так быстро произойдет. О таком бы надо говорить.
– Они и сами не знают, наверное. Нам точно говорили, по-моему. Что это трудно предсказать.
– Помнишь того молодого доктора? Грин – кажется, так его звали. Или Роуз. Цветная фамилия. Доктор Роуз, не помнишь?
– Гринблатт, кажется. Ладно, пап, утомила я тебя своими разговорами.
– Вовсе не утомила. Мне в радость с тобой поговорить.
– У тебя есть все, что нужно?
– У меня? Разумеется. Нина приносит продукты под дверь.
– И ты все дезинфицируешь.
– Заменить цветы на материнской могиле – вот чего бы мне хотелось.
– Все цветочные магазины закрыты.
– Ну хотя бы засохшие стебли выбросить. Не нравится мне, что у нее там ваза со стеблями.
– Я что-нибудь придумаю.
– Ты славная девочка. Вы оба с Робби славные ребята. Что от него слышно, кстати?
– Он все еще в Исландии.
– Это я понял.
– Слегка беспокоюсь за него.
– В Исландии вроде бы не опасно, насколько я знаю.
– Сейчас, по-моему, везде опасно, тебе так не кажется?
– В Исландии, говорят, все вполне благополучно. Слежу за новостями, знаешь ли.
– Знаю.
– Исландия… Для нас поездка в Форт-Лодердейл летом была целым событием.
– Попробую попасть на кладбище и выбросить старые цветы.
– Был бы очень тебе благодарен. И твоя мама тоже.
– Чудно́. Я хочу взять назад кое-что из сказанного маме когда-то, а ты – избавиться от увядших цветов.
– Прости, не расслышал. Еще одна скорая проехала. От сирен оглохнуть можно.
– Да я все про маму.
– Она всегда говорила, что я сукин сын, протанцевавший путь к ее сердцу.
– А обо мне она говорила что-нибудь? Ну, перед самым концом. Прости, что донимаю этими вопросами.
– Ее напичкали лекарствами. Доктор Грин сказал, что так будет лучше.
– Да уж, лучше, чем мучиться от боли.
– Я был с ней. И Зара. И та милая медсестра, забыл имя.
– Лавиния. Ее звали Лавиния.
– Точно. Лавиния. Афроамериканка. Юному доктору Грину стоило бы поучиться у нее разговаривать с пациентами.
– Значит, мама ничего и не сказала. Была уже без сознания.
– Она тихо ушла. Надеюсь, доктор Грин тогда не переусердствовал с лекарствами, но мы ведь не хотели, чтобы она страдала от боли.
– Обязательно пойду на кладбище и выброшу цветы. Не невозможно же это.
– Спасибо тебе. Но будь осторожна.
– Хорошо. Я позвоню тебе завтра.
– Отлично.
5 апреля 2020 года
Дорогая Вайолет 15 лет спустя!
Никогда бы не подумала, что напишу такое письмо. Адресованное будущей тебе. Я вообще-то не из тех матерей. Не из тех людей.
Но вот пишу – в эти удивительные времена, поскольку, когда опять настанут времена менее удивительные, уже вряд ли напишу подобное.
Буду полностью откровенна. Нет, сообщать тебе о каком-нибудь тайном наследстве и вообще открывать какие-то тайны я не собираюсь. Не хочу тебя зря на это настраивать.
Я вот о чем.
Пока мы сидим тут вместе взаперти, я успела увидеть тебя с новой стороны, какой не видела раньше и, может, никогда не увижу потом. Нам ведь бог знает сколько времени приходится проводить наедине.
Сегодня я уже дважды сердилась на тебя. Но демонстрировала безразличие, пускала в ход этот вот материнский прием: ладно, делай, мол, что хочешь, мне все равно. И это (уж поверь) один из немногих доступных матери способов дать отпор.
Когда ты мать, то в споре с шестилетним почти безоружна. Вот и используешь, что можешь, ведь твой ребенок пока не знает пощады, не заботится о твоих чувствах, волен ненавидеть тебя и в подробностях тебе об этом докладывать. И это нормально.
А с другой стороны, приятно разве, когда ребенок отчитывает тебя за открытое окно, через которое ты якобы впустила в дом нечто смертоносное, а дальше больше: сообщает, что ты так располнела – глядеть противно? Вообще-то ты, пожалуй, права – не насчет окон, а насчет полноты (всего три-четыре лишних килограмма), и тем не менее. Тебе позволительно такое говорить. Никто не запретит. И никто не запретит, глядя на меня с ненавистью, сообщать, что глядеть на меня противно.
Хотя на самом деле килограммов пять, наверное. Я перестала взвешиваться. Знаю, я была не слишком любезна, когда ты сказала, что на меня противно глядеть. Мне и самой на себя глядеть противно.
