День полностью

С годами Дэн поплотнел. Он не толстый, но атлетического изящества в нем не осталось. Отяжелел, словно вокруг него – своя атмосфера, чуть гуще воздух. Не пора ли намекнуть ему, что хватит обесцвечивать волосы, думает Изабель.

– Когда Натан назвал меня так… – начинает Дэн.

– …то вовсе не это хотел сказать.

– Именно это. Я именно это хотел сказать, когда назвал козлом своего отца.

– Но если посмотреть шире…

– Он мне говорит: прекращай, мол, петь. Но я не прекратил. Я ведь этакий веселый парень, у которого душа поет. Музыку не остановишь, и прочая фигня.

– Ты просто пел одну из своих песен.

– Моих песен, ясно. Да нет, если они тебе не нравятся, я не обижаюсь.

– Нравятся, я же тебе говорила. И неоднократно.

– Вот это “неоднократно”, пожалуй, и настораживает. Если кто-то сообщает, что “неоднократно” о чем-то тебе говорил, какие возникают мысли?

– Ради бога, не начинай.

Давно ли неудачи Дэна и, хуже того, его победы стали для Изабель невыносимее собственных?

– Мои песни и не тебе предназначены вообще-то, – говорит он. – А Робби.

– Дэн, я устала. И, честно, не могу сейчас продолжать этот разговор.

– Эти песни для Робби, вот я о чем.

– С трудом тебя понимаю.

– Хочу, наверное, чтобы Робби не считал меня никем.

– Никем тебя никто и не считает.

– Натан считает.

– Натану одиннадцать.

– Скорей бы Робби вернулся.

– Вернется. Когда сможет.

– Из Исландии.

– Из нее.

– Робби меня не привлекает, – говорит Дэн. – Вернее, привлекает, но не в этом смысле, ну ты поняла. Он знает, что я к нему чувствую. И не думает, стало быть, слушая мои песни: “Это про меня”. Вне страсти обретается чистота, знаешь ли.

– Не понимаю, правда, к чему ты клонишь.

– Я ведь был… таким симпатягой. О себе, конечно, так не говорят. Но все-таки. Могла ли ты не выйти замуж за двадцатилетнего жгучего красавчика, если он к тому же так подружился с твоим младшим братом?

– Какая ерунда.

Молчание.

– Что будем на ужин – курицу или рыбу? – спрашивает Дэн.

– Все равно.

– Надо приготовить рыбу. Залежалась уже в морозилке.

– Ладно.

– Хочешь посмеяться?

– Хочу.

– Мой отец, сдается мне, начал понемногу отдаляться после того, как мать стала спрашивать его за завтраком, что он хочет на ужин. А я, прикинь, всю жизнь боялся превратиться однажды в собственного отца и совсем забыл поостеречься второго варианта.

Изабель сидит рядом с Дэном на диване. Они как посторонние, ожидающие одного и того же поезда. Изабель обнимает Дэна рукой за плечи, но тот никак не реагирует, и она убирает руку. Говорит:

– Когда все как-то… изменится…

– Неизвестно только когда.

– Ну не навечно же это.

– Даже когда и изменится, особой разницы не будет, так ведь?

– Не знаю.

– Я-то думал, если снова стану музыкантом, все по-другому пойдет.

– Дэн, милый…

– Ты и правда старалась любить меня.

Что тут ответить, Изабель без понятия.

Бывает ли когда-нибудь и в самом деле слишком поздно? Если никто из вас не обращается плохо с собакой (не завести ли им собаку наконец?) и не оставляет в жару детей в машине. Становится однажды ситуация непоправимой? И если да, то когда? Как человеку определить момент перехода от мы справляемся к слишком поздно? Существует ли (наверняка, полагает Изабель) временной промежуток, на котором скука, разочарование или приступы сожалений донимают так, что и правда становится слишком поздно? Или скорее к этому слишком поздно мы приходим снова и снова, и для того лишь, чтобы опять справляться, пока не станет слишком поздно еще раз?

– Надо подождать, – говорит она. – Набраться терпения и подождать. Согласен?

– Согласен. Конечно. И все-таки вместо трески приготовлю курицу.

– Как хочешь.

– А треска залежалась в морозилке. Надо вообще, наверное, ее выбросить.

– И курица сойдет.

– Да. И курица сойдет.

Он и не думал выступить однажды в роли парня, машущего с тротуара с чуточку отчаянным усердием (“эй, посмотри сюда”) ребенку в окне. Отчаянно машущего парня, которого ребенок к тому же не узнает.

И влюбляться в Чесс тоже не думал.

Когда это случилось? Как случилось?

Гарт шагает по Берген-стрит. Один так изменился, что Гарт, пожалуй, и не узнал бы сына, не становись он – соизволит Чесс с этим согласиться? – все больше похожим на нее. Даже в таком малыше материнские черты – величавость крупного лица, широко посаженные серые глаза – уже проступили. В таком карапузе.

А Чесс похорошела. Стала больше похожа на беломраморное изваяние с тем древнегреческим выражением лица, которому Гарт подобрал лишь одно определение: безмятежно-свирепое. Но может, он просто давно ее не видел. Подзабыл ее нестандартную красоту, особенности ее несовременного лица. Чесс легко представить на закате в пору жатвы со снопом пшеницы и ягненком под мышками.

Она не улыбалась ему, махавшему рукой с тротуара. Покивала только. Гарт рассчитывал на большее, но Чесс всегда была неулыбчива. По ее мнению (высказанному давным-давно, еще когда они жили в той дыре на Уотер-стрит), женщине лучше воздерживаться от улыбок и вообще от всего того, что свидетельствует о желании понравиться.