День полностью

Но вряд ли задержится у материнской могилы. Они с Робби вообще не хотели погребения, предпочли бы кремацию и распыление праха над Ист-Ривер, но отец настоял на своем (Я не дам сжечь ее и бросить в воду). А голос отца был – да и как иначе – решающим.

Так что пришлось подыскивать место на Гринвудском кладбище, где элитные участки в дефиците. Потом выбирать гроб и надгробие (гранитное, мраморное, из природного камня), дискутировать относительно надписи на нем (и опять оказаться в меньшинстве), такой в итоге: “Любимой жене и матери”. Согласись отец на кремацию, уберег бы, может, Робби с Изабель, оставшихся вечером после похорон вдвоем и пропустивших по три мартини, от шуточек насчет этой самой надписи (Она была не так уж и плоха, или нет, лучше: Это не значит, что теперь можно над ней издеваться) и последующего стыда наутро. Они явно перебрали.

Покойной, конечно, все равно, но на кладбище ей, “любимой жене и матери”, не место.

И все же Изабель пойдет туда и выбросит засохшие стебли. У могилы она задерживаться не будет, но не прочь прогуляться по кладбищу, среди башенок, пирамид, обелисков, навестить женщину-ангела со стершимся лицом (свою любимую), сидящую с охапкой изъеденных временем каменных роз на коленях, – в такого ангела Изабель, пожалуй, поверила бы, если бы вообще верила в ангелов – сущностей с человеческой внешностью, но невинно обезличенных. Да, Изабель не прочь сегодня прогуляться по этому городу мертвых с часовенками, дворцами, героями, ангелами и скромными надгробиями тоже – разнообразными манифестациями множества тех – равно знаменитых и безвестных, – кто хотя бы не боится уже умереть.

5 апреля 2020 года

Милая Изабель!

Письмо номер два. Я не все сказал в первом сегодняшнем письме, которое, кстати, лежит на столе, ожидая того дня, когда мы с Вульфом вернемся в цивилизованный мир и найдем почтовое отделение. Там же лежит письмо детям, написанное раньше.

Наверное, надо сказать тебе. Я, кажется, нездоров. И не чувствую в себе сил проделать путь назад. К тому же Вульф отправился в поход.

Нет, я не волнуюсь, не слишком. Зачем терять веру? Кашель мой не проходит, но и хуже не становится. Чувствую усталость, но это ведь всякому нездоровому неврастенику свойственно.

Почтового голубя – вот кого надо было взять с собой.

Кстати, о птицах: здесь обитает разновидность сов, не упомянутая в путеводителях. Они маленькие, чуть больше голубей, серовато-коричневые. Летают тут по ночам. В небе их полным-полно.

А ночи здесь просто потрясающие. Полнейшая тишина и кромешная тьма, вернее, тьма на земле, а в небе – блистательная жизнь: спутники, галактики и космические корабли, не говоря уже об этих самых совах и каких-то еще крылатых существах, вроде летучих мышей, только это не мыши, а кто – непонятно. Похожи на летающих зайцев, но и не зайцы тоже.

Все это и страшит немного, не буду отрицать. Ночь всегда пугает. Не знаю, как лучше выразиться, но ощущение такое, и по ночам особенно, что с этой огромной подсвеченной полутьмой можно слиться, стать одним целым.

Здесь возникает ощущение, что от тьмы закрываться необязательно. А с другой стороны, мысль впустить ее тоже кажется сомнительной. Вот комната, в которой я нахожусь, керосиновая лампа – вещь грубоватая, зато надежная, и… как бы это сказать? Есть ведь какая-то сказка, где дом сравнивают с лесом, и выясняется, что и там, и там опасно? А может, я выдумываю.

Рад, что догадался по крайней мере взять с собой “Мельницу на Флоссе”. Она еще лучше, чем мне помнилось. Непременно добавь в свой список дел еще и это: перечитать “Мельницу на Флоссе”.

Ну да, я немного нервничаю. Немного напуган. Разумеется, в письме Натану и Вайолет ничего, скажем так, лишнего не говорится. Знаю, вы с Дэном прекрасные родители, и все же странновато как-то быть вдали от них с учетом всего происходящего.

Не слишком ли долго они обходятся без дяди, способного авторитетно наставить и поддержать моральный дух, как никто другой?

Шутка. Очевидно. Надеюсь, что очевидно.