Изабель прижимает локти к бокам. Дэн явно подошел ближе – слегка усилился его дух: соленая остринка пота в сочетании с тем, что иначе как “Дэн” и не назовешь, – запахом металла как будто бы и кедровой стружки, однако же не того и не другого. Реже встречаясь с Дэном, Изабель обоняет все это гораздо отчетливей.
– Может, я займусь ужином? – спрашивает он.
– Правда?
– Ага.
Изабель поворачивается к Дэну. Она обескуражена на секунду его цветущим видом, его выдержанной временем красотой, хотя виделись они всего минут двадцать назад. Всю жизнь ей знакомый Дэн буквально в последнюю минуту претерпел некое превращение, стал вдруг старше и симпатичнее – ему как будто громкости прибавили. Жгучим блондином он остался только на кончиках волос. Рот Дэна заключают в скобки две глубоко прочерченные борозды, не только подчеркивая мягкость его губ, но и придавая им властную соблазнительность, чего недоставало в свое время его более миловидному юному лицу. Дэн с неожиданной веселостью справляется с тем обстоятельством, что ничего серьезного и продолжительного из его “камбэка” не вышло. Не пришлось бы утешать его, думала в ужасе Изабель, но Дэну этого, как выясняется, не нужно. Порой она спрашивает себя, не была ли причиной их разрыва во многом ее неготовность поддерживать Дэна в процессе испарения его надежд, ее обеспокоенность перспективой заставать его среди дня еще лежащим в постели, ожидая, что сейчас она придет и предложит ему какие-нибудь доказательства бесценности жизни и взаимной любви – всех этих якобы вечных истин, и для нее самой отнюдь не несомненных.
Тот Дэн, однако, так и не явился на свет.
А этот Дэн доволен, и вполне, своим кратким недоуспехом – хорошо, считает, потрудился, – и примерно так же доволен (или делает вид) местом преподавателя в частном университете Нью-Скул. Этот Дэн не смущен тем фактом, что в основном деньги по-прежнему зарабатывает Изабель. Этот Дэн опять же доволен (или делает вид) тоже весьма неожиданным успехом младшего брата: в галерее на Орчард-стрит открылась выставка Гарта, Музей Уитни купил одну из его работ. Уитни, по причинам, только музею известным, захотел приобрести изделие под названием “Гамлет” – из свиной шкуры, обмазанной смолой и утыканной кусочками битого стекла, фальшивыми алмазами и настоящими зубами, которые Гарт заказал через интернет – да, и такую жуть можно заказать.
Странное дело, но, добившись успеха, Гарт как будто постарел. Приходят на ум эпитеты “осунувшийся” и “болезненный”, чего раньше и в помине не было. Дэн же, слегка преуспевший, но по большому счету все же потерпевший фиаско, устойчив и весок, будто высеченный из розового гранита.
Интересно, многие женщины начинают с большей благосклонностью и, ну ладно уж, вожделением думать о своих мужьях после того, как ушли от них? Может, кто-то проводил исследования. Стоит погуглить.
– Садись туда, – он указывает на дубовый табурет, который Изабель купила в захудалом антикварном магазинчике, а тот через неделю закрылся, пополнив ряды заведений, как-то переживших худшее, но разорившихся на фоне последствий.
Она садится на табурет. Он берет со стола бутылку каберне, безошибочно определяет, неизвестно как, ящик, где хранится штопор. Говорит:
– А кухня симпатичная.
Да, кухня – единственное неоспоримое достоинство этого дома. Жилье Изабель снимала в слегка помутненном состоянии, знала только, что хочет пожить за городом какое-то время и что ей нужны отдельные спальни для детей. Все остальные дома, которые Изабель показывали, были лишь имитацией загородных: со стеновыми панелями мятно-пастельных тонов, свежеуложенными дубовыми полами, недавно пристроенным гаражом на три автомобиля.
Когда Изабель сказала риелтору: “Давайте посмотрим дома, где остались хоть какие-то привидения – если понимаете, о чем я”, та ответила раздраженно-озадаченной улыбкой. Но когда Изабель добавила: “Что-нибудь постаромоднее, не с таким свежим ремонтом”, риелтор улыбнулась уже по-другому. Нашелся, сказала она тем вечером мужу за коктейлем, человек, который, пожалуй, и снимет дом на Скиннер-роуд.
