– Считаю, так будет только хуже. Думаю, Натан переживет. И хочется ли тебе заводить с Вайолет этот разговор?
Дэн открывает духовку. Духовка пышет жаром. Изабель делает еще глоток вина. Оно уже не так изумительно, в общем-то вино как вино.
– Ты позволил ей напялить это мерзкое платье.
– Просто не нашел возражений, когда она напомнила, что это последний подарок ей от Робби.
Глотнув вина, Изабель перекатывает его во рту.
– Понятно.
– Не знаешь, что и делать, – говорит Дэн.
– Мне-то не рассказывай.
Дэн снимает противень с плиты, задвигает его в духовку.
– Шагом марш, девочки!
– Они не девочки, – говорит Изабель.
– Не расслышал.
– Они цыплята. Мертвые цыплята. А не девочки.
Дэн наливает и себе вина в стакан.
– Ну чего ты такая?
– Прости. Я… на нервах.
– Я тоже. Что, с виду не скажешь?
– Может, надо было Оливера пригласить?
– Э-э… Который порвал с Робби эсэмэской? Вряд ли.
– Тогда, может, Адама?
– Карточку с соболезнованиями он прислал, но не спросил, будет ли прощание.
– Да знаю. Просто мне горько, что…
– Тебе горько, что здесь нет его парня или хоть кого-нибудь…
– Помнишь, да, как я люблю, когда ты за меня договариваешь?
– Извини. Хорошо, мне горько, что Робби даже не был влюблен, когда…
– Умер. Когда он умер. Так называется случившееся с ним.
– Помнишь, как я люблю, когда ты исправляешь мою речь? Но да.
– Отца уже нет, и то ладно. Хоть мне его и не хватает.
– Знаю, знаю.
– Чего нельзя сказать о скандале, который мы бы устроили. Ведь как это Робби не будет похоронен рядом с родителями?
– Кому охота скандалить по такому поводу?
– Никому. Ладно. Хочу задать один не очень простой вопрос.
– Валяй.
– Робби любил вообще, как думаешь? Хоть кого-нибудь из тех парней?
– Адама, – говорит Дэн. – Адама он, мне кажется, любил.
– Да, против красавчика с виолончелью трудно устоять.
– Помнишь, он однажды пришел на ужин и сыграл нам Баха, сюиту для виолончели?
– Как такое забыть!
– Но потом виолончелист повстречал скрипача. Тем все и кончилось.
– Однако карточку все же прислал, – говорит Изабель.
– Две строчки: соболезную, да какой Робби был отличный парень. Даже не спросил ничего.
– Это да. Но разве Адам не казался…. хорошим человеком, способным не только карточку прислать?
– Музыканты! По большей части мы ребята ненадежные. Присутствующие не в счет.
– Хочу задать другой непростой вопрос.
– Я весь внимание.
– Никогда еще эту тему не затрагивала…
– Тогда, наверное, самое время.
– Ты не замечал часом, что все парни Робби были похожи на тебя?
– Чего?
– Да почему же ты этого не заметил?
– Может, потому что это ерунда.
– Брось! Блондины. Музыканты.
– Оливер не был музыкантом.
– Диджеем был. Невелика разница.
– К чему ты клонишь?
– Сама пока не знаю.
– Попробуй сформулировать.
– Ну… Слишком простой и очевидный вывод – что Робби был в тебя влюблен.
– Мы оба были друг в друга влюблены. Но ты, надеюсь, не думаешь, что мы когда-нибудь…
– Да нет. Я не об этом. Конечно, нет. Не пойми неправильно, но, мне кажется, Робби не совсем в тебя был влюблен.
– Ну спасибо.
– Я не в обидном смысле. Робби любил тебя. Но дело не в этом.
– А в чем?
– Помнишь, как ты взял его в ту поездку через полстраны?
– Посмотреть на моток бечевки, второй в мире по величине.
– Он сказал потом, что никогда еще не был так счастлив.
– То же самое он сказал, когда родились и Натан, и Вайолет. И кажется, когда купил тот бархатный вышитый пиджак от Дриса Ван Нотена с семидесятипроцентной скидкой.
– Не шути над этим, ради бога.
– Да я не шучу. Пробую взглянуть на вещи шире, вот и все.
– Помнишь, да, как я люблю, когда ты пробуешь взглянуть на вещи шире.
– Просто мне кажется…
– Оставим это, а?
– Ну не знаю…
– По-моему, Робби искал человека, который взволновал бы его так же, как ты во время той поездки. Она, мне кажется, и правда была счастливейшим событием в его жизни. Ну, может, вместе с покупкой бархатного пиджака. Скидка семьдесят процентов все-таки!
– Ты в самом деле думаешь, что Робби двадцать лет гонялся за двухдневным впечатлением юности?
– Он, наверное, этого и не понимал.
– Ну это не ответ.
– А ты, наверное, и сам не знаешь, как был хорош в те времена.
– Да, не то что сейчас.
– Ну если ты настроен обижаться…
– Ладно. Я не обижаюсь. Но хотел бы верить, что не совсем еще выдохся и разздоровел.
– Робби было семнадцать. Никто не знал, что он гей. Ну я-то догадывалась, но сам он ни слова тогда об этом не говорил. И никто в него еще не влюблялся.
– Ты это все к чему?
– Наверное, он переболел бы этим. Увлечением светловолосыми музыкантами. Поживи он еще.
Изабель допивает вино. И возвращается мысленно на двадцать с лишним лет назад.
Робби семнадцать. Дэну двадцать. Они вернулись из путешествия ко второму в мире по величине мотку бечевки. Оба покрыты дорожной пылью, оба раскраснелись от возбуждения, но Дэн более-менее хладнокровен, а Робби ликует и фонтанирует рассказами. О кровати в мотеле с массажером, который, если вставить монетку, десять минут тряс эту самую кровать. О двух сестрах, возвращавшихся автостопом с реконструкции Гражданской войны, где они играли медсестер и ухаживали за ранеными. О закусочной с мигающей вывеской: “Храни нас Иисус”.
