Снова опускается молчание. Просвет закрылся. Нет им пути назад, и нечего разжигать заново. Изабель понимает это. Пусть они сколько угодно сердечны и ласковы друг с другом. Пусть сообща беспокоятся о детях. Пусть даже каждый от всей души желает другому счастья, но они больше не любовники, не супруги, и этот переход в иное состояние тем более окончателен, что ускользал от их внимания, совершался постепенно, подобно протечке, которая, возникнув, до поры до времени остается незамеченной, пока в один прекрасный день не выясняется, что вся постройка пропиталась влагой, вся отсырела, заплесневела и ремонту не подлежит.
Когда Вайолет объявляет, что вместе с чемоданом пойдет наверх, никто не спрашивает, не загрустит ли она там совсем одна, и это великое облегчение. А то ее вечно сопровождают.
Вайолет же хочет побыть одна. Ей хватило ума не сообщать остальным о тени, проскользнувшей за окном гостиной пару минут назад. Может, это Робби, а может, посторонний какой-то призрак, блуждающий поблизости. Мир полон теней – и имеющих намерения, и неприкаянных или сбившихся с пути, и даже совсем бесформенных – они как мимолетные помехи на оконном стекле. Научившись видеть их – после того первого явления, когда во время болезни к ней пришел добрый человекопес, – Вайолет уже с трудом вспоминает, что прежде не замечала призраков и прочих невероятных сущностей, как не замечают их другие.
В ее спальне наверху, со скошенным потолком и мансардным окошком хотели создать уют и атмосферу покоя. Прилагали к этому усилия. Тут и белая кровать с завитушками резных листьев на спинке изголовья. И пастушка со светильником, вырастающим из головы, и шторы, усеянные розочками размером с ноготь. Вайолет об этом не сообщает, но, находясь здесь, чувствует, что спальней пользуется временно, до появления девочки, для которой она на самом деле предназначена. И Вайолет это даже нравится. Весь дом, со всеми его комнатами и их содержимым – воспоминание. Это место похоже на прежнюю Вайолет.
Она кладет закрытый чемодан на кровать.
Шторы задернуты. Есть у матери Вайолет привычка все на ночь закупоривать: занавешивать окна, запирать двери, убирать подушки с кресел на крыльце и заносить в дом – вдруг дождь пойдет, кто его знает.
Вайолет подходит к окну, раздвигает шторы. Колечки на карнизе позвякивают. Она вглядывается в лес за домом. А лес кишит призраками зверей и грезами деревьев – он особенно оживлен ночью, когда и те и другие пробуждаются, когда призраки носятся над лесной подстилкой, ворча на бессловесных языках, им самим не вполне понятных, смятенно разыскивая что-то, когда в зазорах листвы сияют небесные светила, дома же стоят почти темные – только живущим в них и видны.
Временами Вайолет жаль остальных – ничего этого они не замечают, живут в более очевидном и менее интересном мире. Отец, например, не заметил по дороге сюда, что в одной из тех раздавленных белок еще тлела последняя судорога уже угасшей жизни. А мать, когда они с отцом приехали, не заметила, что тот молчалив – хранит какую-то тайну. Сама тайна Вайолет неизвестна, так глубоко ее взгляд не проникает, но присутствие тайны она разглядела на слегка заалевшем лице отца, расслышала в его несказанных словах.
И все же. Ни к чему другим видеть и слышать видное и слышное Вайолет. Так, пожалуй, лучше и для нее, и для них.
Она стоит у окна, упершись ладонями в подоконник, и ждет.
Изабель публикует в инстаграме новый снимок. Один из ее любимых в архиве Робби.
картинка: Фото сделано в хижине, это вид из окна. Окно обрамлено мрачными коричневыми занавесками. На подоконнике – пустая ваза из граненого хрусталя, россыпь монет и темно-серый камень размером с детский ботиночек. Зато снаружи – зеленый луг, который отлого спускается, вероятно, в долину, но на снимке – будто обрывается в пустоту, наполненную бледной, туманной голубизной неба, переходящей на самом верху в почти яростную синь. Небо преподносит зрителю одно-единственное белое облачко – плотное и четко очерченное, без нечаянных складок или размытости по краям, оно, можно сказать, составляет пару камню на подоконнике.
