— Входная дверь была открыта. Я позвонил, никто не открывал. Толкнул дверь, и она открылась. Увидел свет в комнате и пошел туда. А там увидел Алексея. Он на диване вроде бы полулежал. И красное пятно на рубахе. Там, где сердце. Вот и все.
— А потом ты убежал. — Смирнов вновь пристроил подбородок на рукоять палки. — Ну, а как ты думаешь, его прямо там, на месте, застрелили или перенесли на диван откуда-нибудь?
— Не знаю.
— В руках, под рукой Алексея ты ничего не заметил? Может, он пытался сопротивляться?
— Да нет, не заметил.
— Необычное что-то, беспорядок какой-нибудь в глаза не бросился?
— Не помню я ничего, — устало признался Виктор.
— Да, нервишки у тебя артистические, — разочарованно отметил Смирнов.
— Вас бы на мое место.
— Бывал я на таких местах, Витя. Значит, считаем, что ты Алексея не убивал…
— Не убивал, — перебивая, решительно подтвердил Виктор. И вдруг совершенно неожиданно для себя самого стремительно признался: — Зато я другого человека убил, Александр Иваныч.
— Чего, чего, чего? — безмерно удивился Смирнов.
— Я убил человека. Застрелил. — Сказал, как отрубил, Виктор.
— Из чего? Из пальца, что ли?
— Долго рассказывать. — Из Виктора сразу же начал выходить пар.
— А ты все-таки расскажи.
— Сто пятьдесят поднесете? — попросил Виктор.
— Ты здесь хозяин, сам себе и налей. Только не уплывешь со ста пятидесяти?
Будто услышав их, вошел Казарян с кухонным полотенцем через руку и объявил:
— Кушать подано. — И не выдержал торжественного тона: — Отвык, наверное, пищу принимать, Витя?
— Я есть не хочу… — начал Виктор, а Казарян закончил за него:
— А хочу я выпить. Похмелиться то есть. Ну что ж, пойдем, налью.
Умел-таки его тесть накрывать на стол. Расклад был по высокому классу: вилочки, ложечки, вазончики, рюмочки, салфеточки. И закусь в самом соблазнительном виде.
— Где продукт такой достаешь, зятек мой ненаглядный? — поинтересовался автор сей феерии.
— Добрые люди снабжают, — ответил Виктор, усаживаясь. Вспомнил добрых этих людей — непроизвольно дернулась щека — и тухло улыбнулся — ощерился.
Смирнов нашел в сушилке стакан и, садясь за стол последним, брякнул его перед Виктором:
— Рома, ему сюда сразу сто пятьдесят.
— Не многовато ли? Может сразу на куски развалиться, — усомнился Казарян.
— Если развалится, то минут на двадцать, на полчаса, не больше. Но в любом случае разговорчивее будет. А мне надо, чтобы он говорил.
— Вы, как хирурги над оперируемым, совещаетесь, — попытался бодро пошутить Виктор, но на слове «оперируемый» засбоил, запутавшись в согласных.
Молчали все, потому что булькала водочка. Тесть протянул зятю заранее приготовленный изящный бутерброд с драгоценной икрой. Виктор взял левой рукой бутерброд, а правой — на три четверти наполненный стакан. Ни с того, ни с сего правая загуляла, заходила, задрожала. Виктор вернул стакан на стол.
— Отвернитесь, — попросил он.
Все трое с готовностью отвернулись, понимали его состояние. За их спинами морзянкой стучали зубы о стекло, жидкость звучно переливалась из одного в другое, вздохи раздавались, покряхтывание.
— Уже все, — облегченно сказал Виктор.
Они обернулись. Виктор со слезами на глазах жевал бутерброд. Без особой охоты, правда. С Викторовой проблемой было покончено, и Казарян разлил по трем рюмкам. Запаслись — каждый на свою тарелочку — закусью, самообслужились водичкой для запива, посмотрели друг другу в глаза, и Смирнов предложил:
— Со свиданьицем.
Разом махнули, синхронно запили и стали вразнобой закусывать. Закусили.
— А неплохо, — признался тесть.
— Вполне, — согласился Казарян. А у Смирнова дела, все дела:
— Ну, а теперь, Витя, рассказывай, как ты человека убил. — Тесть с Казаряном оплыли слегка, как пыльным мешком ударенные. Сказать ничего не имели, только глаза переводили со Смирнова на Виктора и с Виктора на Смирнова, который в момент, когда взгляды окончательно остановились на нем, успокоил их весьма своеобразно: — Да не Алексея, не Алексея! Он кого-то постороннего на днях по запарке застрелил. Ну, рассказывай.
Последнее уже к Виктору относилось. В теле, которое принятые сто пятьдесят только-только начали приводить в порядок, от смирновских слов где-то внизу, в самом копчике возник пульсирующий страх.
— Не хочу. Не могу. Не буду. — Решил Виктор.
— Как же тебя понимать? — с угрозой спросил Смирнов. — Только что ты обещал мне, что расскажешь все, а теперь в отказку играть собрался?
— Я хотел вам одному, а вы при всех…
— Вот что, Витя, — тихо сказал тесть. — Если ты думаешь, что все случившееся с тобой касается только тебя, ты глубоко заблуждаешься. Помимо всего прочего, ты — отец моей внучки. И все происшедшее рано или поздно отразится на ее жизни, а, значит, и на моей. Я имею право знать.
— Выходит, я один тут не при чем, — догадался Казарян.
— Роман может уйти. Но я заранее предупреждаю тебя, Витя, что все ему расскажу. Он должен знать, он будет мне помогать. Начинай. — Приказал Смирнов.
— Я боюсь, — признался Виктор.
— Бояться поздно, — надавил Смирнов, — начинай.
— Тогда многое надо рассказать… — сдался наконец Виктор.
