– Вы уже в курсе, что Агнешка должна придти с часу на час, – начал он, передвигая лист из стороны в сторону. – Поэтому мы с вами должны окончательно согласовать условия оплаты нашего труда.
И с этими словами он протянул мне бумагу. Я не ошибся – это был проект моего завещания, в котором я, исполненный чувства признательности к Фонду «Корпорация эльфов», отписывал им все свои денежные вклады и картины на общую сумму в один миллион долларов США.
Прочитав текст трижды, я вернул его Перчатникову и сказал:
– Как вы знаете, на моих счетах в банках сейчас семьсот тысяч. Вот эту цифру я и предлагаю внести в проект завещания.
– Кажется, предварительно речь шла о миллионе, – раздраженно сказал Перчатников, – и вы не возражали против этого.
– Да, сумма такая звучала, но я не говорил, что согласен с ней.
– В таком случае мы можем ведь и не п р и н я т ь Агнешку, – выразительно глянул на меня хозяин.
– Да будет вам! – без затей урезонил его я. – Столько усилий, столько работы – и все это коту под хвост? Чепуха! Вы же исследователи, а не барышники. Ну, сами подумайте: сейчас я все продаю, предположим, довожу с грехом пополам общую сумму до миллиона, а сам что – святым духом питаюсь? И это, заметьте, с молодой женой, в чужой стране, среди таких акул, как вы…
– Спасибо за доброе слово, – сказал Перчатников, нервно вертя бумагу в руках. – Это мы-то акулы! Да вы знаете, сколько нам перевел доктор Сингх?
– Не знаю, – ответил я, – но предполагаю, что миллионов сто.
– Ладно, – махнул рукой профессор-барыга. – Мне нужно посоветоваться с правлением.
И поднялся, давая понять, что разговор окончен. Выходя от него, я уже знал, что победил.
…День, который предшествовал той страшной ночи, когда не стало Агнешки, начался с головной боли. На топчане у Пламена я отмял себе бока, у меня ломила поясница, шумело в ушах – словом, я ощущал все тридцать семь признаков горького похмелья. Пламен хотел подлечить меня, но я, вспомнив Вовочку – божьего человека, отказался от «лекарства». Друг мой, как уже отмечалось, был философом-любителем, то есть, любил порассуждать на темы, которые нормальным людям не должны приходить на ум. В частности, одно время он пропагандировал идею искупительного отказа от спасительной рюмки и соленого огурца, когда похмелье такое, что впору лезть в петлю. Смысл идеи заключался в том, что полученное накануне удовольствие необходимо уравновесить соразмерным страданием. Я высоко оценил это его ноу-хау, но на всякий случай посоветовал ему свернуть рекламную компанию, пока о ней не прознали алконавты, которые сначала его прибьют, а потом придут помянуть всей оравой, уравновесив тем самым наслаждение страданием. Но вот прошли годы, и я сам решил уравновеситься, что говорило о проблемах с нервами. Состояние мое было таким поганым, что я даже не полез в море, чтобы освежиться…
Комбат хмуро оглядел меня и выразил удовлетворение, что осталось всего три дня до отбытия с передовой. Я лег в постель, и, к счастью, быстро уснул, а к обеду, после душа был уже совсем другим человеком.
На пляже я встретил Лидию. Она была одна и явно ждала меня, судя по радостной улыбке, которой она встретила мое появление, и скрытой ласке, перепавшей моей левой коленке.
– Как съездили? – спросил я, чувствуя, что желания во всем своем разнообразии вновь возвращаются ко мне.
– Аа… – махнула она рукой. – Одни совещания. Генерал Ярузельский, кажется, хочет сам все решить. Без ваших войск.
– Но это же хорошо? Или нет?
– Я скучала по тебе, – сказала она, проигнорировав мои вопросы и вновь украдкой касаясь меня.
– А где остальные? – спросил я, также не отвечая на ее признание.
– Кто тебя больше интересует – Гжегош или…
– И Гжегош, и «или», – ответил я.
– Гжегош сидит с бумагами и приглядывает за «или», которая неважно себя чувствует, – сказала Лидия. – Что ты с ней сделал?
– Ничего такого, от чего она могла бы чувствовать себя неважно, – сказал я. – Пан Гжегош на этот раз добился твоей благосклонности?
– Ему сейчас не до меня, – ответила Лидия серьезно. – Ты дурак, Тим! Разве не видно, как я вся напряжена?
– Видно, – сказал я. – Просто ты еще та Мессалина: можешь и там своего не упустить, и здесь ручку куда надо положить.
– Могу! – рассмеялась она. – Это я могу. Конечно, если ты этого хочешь.
– Сам то я давно уже ничего не хочу, – сказал я, – но ради пани могу и расстараться. Через час у меня в номере. Я встречу.
Она поддела меня слегка ногой и, вздохнув, томно потянулась. После вчерашней экзекуции я бы растерзал ее прямо здесь, на песке, в присутствии зрителей…
Дома комбат снова вертел в руках болгарскую газету, но, завидев меня, быстро отложил в сторону. Я взял ее и быстро понял, чем она его притягивала: на последней полосе было напечатано фото совершенно отвязной брюнетки, чья одежда состояла из одной полоски полупрозрачной материи. Мы обменялись с комбатом понимающими взглядами, и я сказал:
