Он едва ли мог ее узнать. В памяти он хранил образ юной брюнетки двадцати с чем-то лет, полной противоречий мечтательницы, энергичной, веселой, пленительной и поглощающей все вокруг. Прошло столько времени, что он даже забыл последние месяцы ее беременности, ее сдержанность и странное поведение за несколько недель до родов, и заменил все свои воспоминания о ней теми лучшими моментами, что они провели вместе. Женщина, которая сейчас стояла перед ним, менее всего походила на ту Лауру, которую он помнил. Этой старухе можно было дать шестьдесят лет, и даже больше, волосы ее поседели, тело ссохлось, а кожа до того побледнела, что сквозь нее просвечивали вены.
– Правда, что Клаудия умерла? – с болью в голосе спросила Лаура.
Дженкинс посмотрел женщине в глаза и понял, что Джейкоб не врал, когда рассказывал ему о Лауре. В ней не осталось ничего знакомого, кроме одного: боли от смерти дочери.
– Это правда, Джесс? – повторила она.
Еще раз услышав собственное имя из уст старухи, мужчина почувствовал, будто у него внутри что-то рвется, разбивается вдребезги и окончательно лишает его рассудка.
– Это правда ты? – сказал он.
– Зачем вы приехали в Солт-Лейк-Сити, доктор Дженкинс? – вмешалась Стелла. – Неужели вы тоже замешаны во всем этом?
– Конечно нет! – закричал он и снова повернулся к этой фигуре старухи. – Лаура, почему ты меня бросила? Ты была мне нужна. Ты была нужна Клаудии.
– Я сделала это ради нее.
– Ради нее? Как ты можешь такое говорить? Как ты могла оставить нас с Клаудией?
– Ты не понимаешь, да? Ты ничего не понимаешь. Ты никогда ни на что не обращал внимания. Я думала, что когда-нибудь ты вспомнишь это и так или иначе поймешь, что должен быть мне благодарен.
– Благодарен за то, что ты меня бросила?
– Если бы я не сделала этого, Клаудия умерла бы, едва родившись. Я должна была сделать это. Я должна была исчезнуть из ее жизни. Судьба приказала мне так поступить.
– Судьба приказала? Что ты несешь?
– Джесс, ты не помнишь наши ночи, верно? Все шло слишком хорошо. Ты не должен сегодня быть здесь.
– Вам, доктор Дженкинс, непременно необходимо увидеть, что внутри этого дома, – вступил Джейкоб. – Почему же вы не зайдете?
– Замолчи! – закричала Лаура, угрожающе сжав пистолет.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Стелла.
– Я задам только один вопрос, доктор Дженкинс. Всего лишь один. – Джейкоб посмотрел Стелле в глаза. Не отводя от нее взгляда и не моргая, с твердым намерением покончить со всем разом, он произнес: – Случалось ли вам когда-нибудь остановиться перед зеркалом и спросить себя, кто вы?
Он снова обернулся к директору. Тот смотрел на него ничего не понимающим взглядом, не зная, что ответить. Всю свою жизнь он изучал душевнобольных, вынимал сердцевину их рассудка и своими вопросами, словно молотком, простукивал их жизни. Однако никогда у него не было возможности задать самому себе вопрос, ответ на который по-настоящему может изменить человека.
– Ради бога, я потерял свою дочь. Что еще тебе от меня надо?! – закричал он в отчаянии.
Почувствовав его боль, Джейкоб переменился в лице:
– Я очень сожалею о смерти вашей дочери, доктор Дженкинс, но правда, которую вы ищете, прячется за этой дверью. Разве вы этого не видите?
Директор посмотрел назад. Он боялся того, что может обнаружить там, внутри, но еще больше его пугало то ощущение, которое понемногу начинало завладевать им. Все казалось ему полной бессмыслицей. Старуха говорила с ним с болью в голосе, психопат заставлял сомневаться в самом себе и утверждал, что сочувствует смерти его дочери, приоткрытая дверь готовила ему правду, которую он не понимал. Он повернулся и толкнул дверь старого дома, овеянный своими воспоминаниями, но в этот момент грохот выстрела разрезал тишину.
– Что ты творишь, Джейкоб? Нет! Ты не можешь сдаться! – ору я на самого себя за то, что потерял голову и подал себя смерти на блюдечке.
Что есть сил я бью по стеклу, но чуть не ломаю себе руку. Черт побери, оно пуленепробиваемое. Я осматриваю мебель, ища что-нибудь, чем я мог бы разбить окно, и в одном из ящиков нахожу старую записку, написанную от руки аккуратным почерком:
Клаудия Дженкинс? Дочь доктора Дженкинса? Почему здесь стоит 1996 год? Сначала я ничего не понимаю, но у меня нет времени на размышления. Я продолжаю рыться в ящиках и среди кучи ручек и карандашей нахожу другую записку:
Что это? Два раза один и тот же человек с разными датами?
– Это какой-то бред! – кричу я.
Я продолжаю поиски, проклиная себя за нездоровое желание пытаться все понять. У меня нет времени, чтобы думать об этих двух записках. Огонь беспощадно продвигается дальше. Пол нагревается так сильно, что едва ли не плавятся подошвы моих ботинок. Вдруг звонит мой телефон.
