Она опустила голову, отвернулась от собратий по переселению и медленно побрела по тротуару. Куда? Пять шагов и взгляд назад – на толпу испуганных, ничего не понимающих людей. Они все озираются по сторонам и судорожно сжимают в пальцах заветные карточки. Кто они для неё? Попытка разобраться в собственных ощущениях привела к пониманию, что у неё нет никакого желания остаться среди них, она не хочет вернуться в их беспомощную толпу. Хотя может оказаться, что кто-то из этих людей является её родственниками. Например, вот эта немолодая рыжеволосая женщина с краю, кутающаяся в цветастый шарф, могла бы быть её матерью. А тот веснушчатый паренёк с поникшими плечами – её братом, другом, женихом. Кем угодно. Или мужчина с пронзительными серыми глазами, единственный из всех кто смотрит не с растерянностью, а со злостью, он мог бы быть её отцом. Наверное.
Не узнать. Никогда не узнать. Это прошлое, навсегда стёртое из памяти. А из чувств кроме страха есть только горечь.
Она резко отвернулась, никто из них не посмотрел в её сторону, никто не заметил, как она ушла.
Город сразу сомкнулся вокруг неё громадой сверкающих небоскрёбов, переплетением воздушных дорог и невыносимым гулом транспорта. Попытался поглотить. А так будет. Скоро будет. Ей очень хотелось сжать голову руками и побежать. Она поплотнее закуталась в свой длинный чёрный плащ, сжала зубы. Если она будет дрожать и паниковать, то это ничем хорошим не закончится. Она заставила себя остановиться и уже более спокойно оглядеться.
В сознание уже некоторое время билось навязчивое чувство, что все эти ощущения не настоящие. Да, город был ей незнаком, но незнаком только потому, что так нужно. Зачем? Нет ответов, пока нет.
Она высоко подняла голову и, злясь на саму себя, быстро зашагала по улице. Металлический ошейник на её шее привлекал внимание прохожих. Гостям из-за стены не позволяли снимать их почти год. Всё это время они являлись самым низшим, практически бесправным слоем населения. Но и в дальнейшем мало кому удавалось выбраться из трущоб бедноты. И всё же для них это был шанс добиться чего-то лучшего, шанс к которому стремились даже ценой потери памяти.
По её лицу и фигуре скользили насмешливые, презрительные взгляды, все знали, чем придётся заниматься такой девушке как она. Кто-то с издёвкой смотрел прямо в зелёные глаза и с удивлением и даже испугом натыкался на холодную, плохо сдерживаемую ярость, совершенно не характерную для взглядов беженцев. Эти никчемные отбросы общества не умели злиться, не умели возражать или сопротивляться. «Перевал» отнимал не только память, но и мужество.
Город был слишком жесток к таким как она. Её мысли путались, от попыток хоть что-нибудь понять в голове появлялся раскалённый шар боли. Он давил на мозг, разрывал его на миллионы кусочков и словно выжигал беспорядочные события и образы. Она не понимала, что делает в этом городе, на этой улице и почему идёт именно в этом направлении, знала лишь одно – так нужно. Её ноги сами собой свернули в узкий переулок. С двух сторон поднимались каменные стены зданий, пахло сыростью. Где-то очень далеко вверху виднелась бледная полоска неба, но здесь внизу стоял полумрак.
Она почти не сбавила шагу, по переулку двинулась слишком уверенно и практически бесшумно. Хотя на её полусапожках были каблуки, которые звонко стучали, когда она шла по тротуару. Неожиданно осознала, что считает шаги.
– …Сорок семь, сорок восемь, сорок девять, – её тело словно жило отдельно от разума, разум же был погружён в полнейший туман. Она остановилась, медленно опустилась на колени и как слепая, почти не глядя, что делает, провела рукой по асфальту. Что-то щёлкнуло, небольшой кусок покрытия отодвинулся в сторону, открывая взгляду нишу. Оттуда её руки достали продолговатый прибор – вастрон, способный деактивировать ошейник.
Пальцы пробежались по кнопкам, выборочно нажали. Память, память не разума, а всего лишь тела. И непонятные знания – об этом приборе, о том, что в законе имеется отдельный пункт, запрещающий иметь вастроны частным лицам. Собственно вот уже несколько лет как данные приборы вышли из обращения. Учёные доказали, что они слишком сильно влияют на психику. Но разве её должны волновать такие мелочи? Сейчас, чтобы снять ошейник, нужно было бы вернуться в то место, где его надели и пройти всю долгую и болезненную процедуру сначала. Но прежде придётся найти работу и как-то приспособиться к новой жизни. И если не получишь слишком много нарушений, то, может быть тогда через одиннадцать месяцев тебе дадут на это разрешение.
Маленький приборчик ожил в её руке, она прикоснулась им к ошейнику. Послышалось тихое гудение. По коже прополз колючий, парализующий холодок, достиг головы и погрузился в мозг. Она чуть слышно застонала, тело на мгновение скрутило судорогой. Вастрон взвыл уже сильнее, впился острыми иглами в шею. Она почувствовала, как отделяется от кожи ошейник, к горлу подступила тошнота. Ошейник нагрелся, слегка зашипел, сейчас шло разъединение с нервной системой.
