— Распустил, понимаешь, розовые слюни. — Он помолчал. Громадная голова его моталась из стороны в сторону. Нижняя толстая губа выпятилась и влезла на верхнюю, придав лицу угрюмо-презрительное выражение. — Наивный человек, ты дрожишь за свой отцовский авторитет, как девка за непорочность. Да ты обязан, как отец, — черт возьми! — рассказать ему о жизни все, что сам нажил своим хребтом. Рассказать, объяснить и предостеречь. И вооружить! Чтобы он не голеньким вышел на арену, а со щитом и с мечом. Так я себе представляю свою роль как отца. В противном случае нам нечего делать, все остальное дают им в школе.
Машина въехала на городской асфальт. За стеклами, забрызганными грязью, замелькали разнокалиберные дома, то каменные четырехэтажные, то развалюхи, такие, что тошно смотреть. Кое-где фасады хибарок были обшиты свежими, еще не выкрашенными планками.
— Потом не забывай, мой милый, — голос Каллистова зазвенел, — никто не допустит, чтобы график не выполнялся. Пара проверок, и ты загремишь с треском и позором на всю страну. Вот тогда попробуй сохранить свой отцовский авторитет.
Шофер свернул на набережную. Каллистов опустил стекло, в кабину ворвался ветер, пропитанный холодной моросью, запахом мокрых тополей и увядших клумб.
— Вот так, брат, — он хлопнул Павла Сергеевича по колену. — Ты же умный мужик. Возьми себя в руки и жми, жми, жми.
Павел Сергеевич сошел в конце набережной почти у самого моста. Тащиться в управление уже не было смысла, бракованный шов можно было проверить только завтра, и он решил пройтись пешком, отдохнуть и подумать.
Прощаясь, Каллистов задержал его руку, сказал задушевно:
— Не дури, Паша. Подумай о семье, — и вдруг спросил: — Ты сколько получаешь?
— Две с половиной.
— Дам три. Пойдешь ко мне в замы?
— Не знаю.
— Мало?
— Нет, много. Я не могу сейчас бросить трассу.
— Ну, разумеется, после пуска.
— Ты же говорил, что я мягкотелый. Как же…
— Ты не мягкотелый, — перебил Каллистов, — ты покладистый! Будешь вроде комиссара, а то все жалуются на меня: грубиян, нахалюга.
— Я тоже грубиянов не терплю, — вяло улыбнулся Павел Сергеевич.
Каллистов шутливо ткнул его в живот.
— Раньше времени коготки не выпускай. Ну как, подумаешь?
— Подумаю.
Набережная была пустынна. Парапет изгибался огромной серой дугой и тянулся вдоль реки, насколько хватало глаз. Темным глянцем блестел асфальт — в нем отражалось сумрачное небо.
Он пошел вдоль парапета. Впереди, в нескольких шагах, прыгал мокрый нахохлившийся воробей — смешно, боком, как на пружинках, поглядывая одним глазом. Павел Сергеевич порылся в карманах плаща, из самых уголков выскреб несколько семечек, кинул на асфальт. Воробей отпрыгнул в сторону, пропустил Павла Сергеевича и с любопытством, торопливо набросился на семечки.
Павел Сергеевич поравнялся с боковой аллеей. В этом месте был спуск к воде — гранитные ступени, стальные перила в желтых пятнах прилипших листьев. Он закурил и долго стоял с намокшей папиросой, без мыслей, тупо глядя на реку сквозь забрызганное пенсне.
От ужина Павел Сергеевич отказался. Свалился на диван лицом к стене. Клава укрыла его пледом, потрогала лоб, нет ли температуры. Он пробурчал, что здоров, только очень устал.
Проснулся поздно вечером. В голубоватых вспышках раскачивался потолок, пронзительно посверкивала люстра, в моменты вспышек надсадно гудела балконная дверь. Ему казалось, что он связан резиновыми ремнями, а тот, кто его связал, косматый и пучеглазый, где-то здесь — спрятался на балконе и гудит там, готовя жуткую пытку. Вспышки повторялись. В гудении он различал звонкий сухой треск, будто кто-то мощными когтями рвал прочную металлическую ткань. «Черт возьми! Это же сварщик», — догадался Павел Сергеевич. Напротив, через улицу, строили дом, сварщики работали в три смены.
Он вышел на балкон. Трехэтажная коробка глядела черными оконными проемами. Кирпичная стена с ломаным верхним краем, мокрая и щербатая, освещалась косым светом снизу. Нелепыми горами громоздились на земле кирпичи, гравий, песок. Казалось, дом не строят, а разрушают. Один из проемов на первом этаже вспыхивал голубым светом, как прямоугольный прожектор.
За последние две недели в его жизни, не очень-то спокойной, но в общем-то налаженной и более-менее надежной, наметились какие-то неприятные сдвиги, словно подмыло фундамент, и хотя ничего еще не треснуло, не рухнуло, но все пришло в неприметное коварное движение. Он уже не думал о трассе. Он думал о сыне — как быть с ним, на что решиться. Лешка достаточно пытливый парень, чтобы добраться до истины, а если это случится, то трудно надеяться на понимание и нейтралитет.
Павла Сергеевича взяла досада: неужто он бессилен что-либо сделать со своим родным сыном? Неужто не сможет повлиять? Он попытался вспомнить хоть что-нибудь, что казалось бы неверным или чрезмерным в его отношениях с сыном. Нет, ничего подобного не было. Никогда Лешка не огорчал его, им всегда гордились.
