Ровно в десять утра Павел Сергеевич вошел в кабинет Кондратия Лукича — там, кроме хозяина, уже сидели несколько человек: секретари райкомов, начальники строительных управлений и Каллистов. Павел Сергеевич поздоровался, сел рядом с Каллистовым. Тот качнул туда-сюда головой, давая понять, что все это ему крайне не нравится. Кондратий Лукич отложил бумаги, обвел всех присутствующих неторопливым взглядом. Глаза у него были спокойные, холодные.
— Итак, — начал он, — сейчас товарищ Ерошев доложит нам о положении на строительстве газопровода. Прошу.
Павел Сергеевич встал, поправил пенсне. В горле что-то першило.
— Положение тяжелое. Сварочно-укладочных работ осталось около шестидесяти километров. Дневной шаг бригады при нормативном шве — двести сорок метров. Для прокладки нитки в срок требуется шаг в шестьсот метров. Все резервы пущены в ход. Трасса под угрозой срыва. Прошу меня отстранить или наказать, но… но… — Горло снова перехватило, и Павел Сергеевич сел.
— Товарищ Ерошев придумал простой выход, — с усмешкой заговорил Кондратий Лукич, — взял да и сократил проектное число швов: по проекту четыре, а он гонит три. Четвертый, дескать, лишний. Никто не против рационализации, но все должно быть обосновано. Ладно! — Он пристукнул ладонью по столу. — Положение ясное. Надо выручать товарищей, — Кондратий Лукич указал сначала на Ерошева, затем на Каллистова. — А главное — мы не имеем права ставить под угрозу пуск комбината. Это, надеюсь, ясно? Итак, где ваш список, Павел Сергеевич? Сейчас никто не выйдет из кабинета, пока не скомплектуем встречную бригаду. — Он усмехнулся. — А если не скомплектуем, все, прямо вот этим составом двинем на трассу. А что? Я когда-то держал кувалду в руках. Сойду за молотобойца?
Все одобрительно, с облегчением загудели. Правда, кто-то под шумок уже успел крикнуть, что у него жилье, а с жилья снимать не положено. Но Павел Сергеевич понял, что спасен, и многодневное напряжение сошло с него горячей испариной.
После совещания у Кондратия Лукича Павел Сергеевич заспешил в управление. Он шел легко, бодро, не замечая ни дождя, ни ветра, ни собственной усталости, — он радовался, что снова обрел себя, и внутренне клялся себе, что никогда-никогда не поддастся никаким обстоятельствам, а будет стоять как глыба, как крепость — насмерть!
Как только отец и сын Ерошевы вышли из вагончика, Чугреев сразу, по их растроганным и просветленным лицам догадался, что Лешка останется на трассе. «Придется вправлять парню мозги», — с досадой подумал он и стал соображать, как сделать это быстрее, надежнее и тверже. На другой день утром он расставил рабочих для опускания плети в траншею, «подшуровал» Мосина и Гошку, вернулся на поляну к «газику».
Лешка, тихий и задумчивый, сидел на ступеньках первого зеленого. Чугреев поманил его в машину.
Лешка торопливо влез на переднее сиденье. Чугреев медленно развернулся на поляне, поехал по просеке в сторону Лесихи.
— Та-ак, — прогнусавил он, хмуро глядя перед собой. — Сперва разведаем, что ты знаешь про шоферское дело, а уж потом за учебу. Скажи-ка, что такое машина? Как ты понимаешь?
Лешка удивился, глянул ему в лицо. «Серьезен!» — подумал и сказал:
— Машина — это, ну, устройство, агрегат, что ли, для того, чтобы ездить.
— Все?
— Все.
— Это с твоей колокольни, а с моей — похитрее. Вот смотри. — Он выпустил руль, «газик» сразу завилял, покатился к траншее. Лешка уперся ногами в пол. Быстрыми, точными движениями Чугреев вырулил на дорогу. — Видал! А теперь вот, — он поддал газу, машина рванулась, понеслась, запрыгала на ухабах. — Держись! — крикнул Чугреев и резко надавил на тормоз. «Газик» крутанулся, встал задом наперед. — Понял? На «виллисах» этот фокус здорово получался. Два-три оборота на мокрой дороге. Это мы в Германии забавлялись.
Он ловко, в два приема развернулся на узкой полосе между лесом и траншеей.
— Машина такая стерва, кто бы ни сел за руль, она уже готова, подладилась. Умный сел, и она умная. Дурак сел, и она дура. Пьяный сел, и она пьяная. — Чугреев нахмурился, достал папиросы. — А еще есть машины-изверги. В начале войны давили нашего брата как тараканов. Раз пришлось бежать от танков, в овраге спасся. Слабонервные не выдерживали, сами бросались под гусеницы. Потом видел на дорогах — раскатаны в блин. Вот тебе и «машина», когда водители ставят идею превыше всего. А ты говоришь, устройство, чтоб ездить… Ты парень молодой, горячий, — сказал он, помолчав. — Рубишь сплеча, без оглядки. Живешь как бы сам по себе. А кругом ведь люди, всю жизнь придется жить с людьми.
— Что вы хотите сказать? — насторожился Лешка.
— Есть одно золотое правило безопасной езды, знаешь?
— Нет.
— Живи сам и давай жить другим. Ты его нарушаешь.
Они проехали километров десять. Слева открылась обширная поляна, знакомая Лешке по первой стоянке. Вот корявая пожелтевшая лиственница, на которой когда-то висел умывальник. Вот вмятины в земле — следы от колес вагончиков. Там — груда битых бутылок, тоже памятка. А дальше — желтовато-зеленый малинник, яркий среди прутастых березок. Здесь он впервые поцеловал Вальку…
