– Что, Дружок, дождик? Экий ты мокрый, как водолаз, – заговорил Григорий. – Что ворчишь? Или кто обеспокоил тебя?
Григорий снял со стены трехствольное ружье, набросил на плечи кожанку и вышел на улицу. Тьма, вой тайги, удары грома, блеск молний ослепили и оглушили его. Волкодав тявкнул и кинулся куда-то во тьму. Где-то невдалеке раздался голос:
– Эге-ге, бурый! Эге-ге!..
Григорий узнал по голосу Трофима. Сложив руки рупором, откликнулся.
– Как она закрутила меня, окаянная непогодь! – проворчал Трофим, спешившись. – Все шло хорошо, и вот повернула в неопределенность, холерская. Еле выбрался.
Григорий принял переметные сумы и уже в избе взглянул в бородатое мокрое лицо Трофима Кузьмича. Тяжелые от грязи бахилы Трофима развалились. С мокрой тужурки струилась вода. Трофим вдруг, что-то вспомнив, проговорил:
– А вот как она теперича в эдакой неопределенности? Измочит ее. Крутая баба, охо-хо!
– Ты о ком?
– Да про Катерину Андреевну, – ответил Трофим. – Вчерась мы выехали вместе с ней. Все разговор вела обстоятельный, а тут утресь на Сомовском перевале распрощалась со мной и своротила в тайгу. Дела у них невеселые. Был там Матвей Пантелеймонович. Да он что? Козел неудойный.
Словоохотливый Трофим долго говорил о печальных делах Талгатской партии, о характере Катерины и о том, как она будто бы взяла на себя всю ответственность за исход изыскательских работ; а потом уже, после сытного ужина, передал Григорию записку от Катюши и письмо от Феклы Макаровны, в котором тетушка писала о худом здоровье Федора, о Юлии, оказавшейся такой близкой в этом общем горе, о своих печалях и заботах… Записка от Катюши была злая. Она ее писала в тайге.
«Привет тебе, Григорий!
Вот пишу… что-то мне обидно, обидно… Отчего бы это? Будем говорить начистоту. В тебе я вижу мощь, достойную мужчины. Ты прошел в жизни достаточные испытания и все их выдержал. В забытьи канули Алтай, горный хребет Алатау и та неопытность в деле, которая подхлестывала нас тогда и соединяла вместе. Тогда ты понимал Катюшу!.. Тогда ты не говорил ей, что она груба, как последний раз в геологоуправлении… Потому что я в те дни за каплю твоего здоровья могла отдать всю свою жизнь. Да, я груба! Грубы мои руки, потрескавшиеся, в ссадинах и ломающие карандаш. Грубо мое лицо. И грубы на ветру потрескавшиеся губы… Я уже не та, какая была в Алтае… Теперь грубость мне более присуща в горных работах. А лицемерить не хочу! И если бы я тебе писала письма, забыв о здравом смысле жизни, поддаваясь вспышке мелочных страстей, то… что бы было из этого? Я берегла тебя. Берегла тебя для дела. Ты проводил дни и месяцы в разведке и открыл месторождения. И я тебе не писала в Барени, Саяны, хотя мне и было нелегко. Я бы и сейчас птицей полетела к тебе, да вот крылья ослабли. Ты меня не понимал и поймешь ли? Что, не доверяешь мне? Все проверяешь своим глазом? А вот я бы этого не сделала… Я бы поверила и не стала бы ковыряться где-то у тебя за спиной. Но ведь и у меня есть характер, потому я говорю тебе: не тронь! Ты там решаешь закрыть разведку? Не выйдет, Григорий Митрофанович. За работу Талгатской партии отвечаю я. И прошу тебя: не самоуправствуй. Пусть у нас плохо идет дело, не важно, когда-нибудь пойдет хорошо. Но я буду держаться в отрогах Талгата до тех пор, пока не ткну пальцем в месторождение!
Катерина»
А дождь шумел и шумел за окном. Тайга рычала громовыми раскатами, как тяжело пораненный медведь. На сосновом столе теплился огонек керосинки. Трофим Кузьмич и сторож пасеки выдували такой дуэт, что Григорий, ворочаясь с боку на бок на лавке, долго не мог заснуть…
«Катерина теперь в дебрях. Где она приютилась в такую ночь? О чем она думает? «Я груба, груба!.. Грубо мое лицо… И я уже не та» Нет, ты все та же, Катюша! Ты себя иначе не можешь выразить. Тебе больно за провал разведки, и ты ищешь выхода… Найдешь ли? Я хотел бы, чтобы ты нашла».
Засыпая, Григорий все еще видел Катерину, порывистую, красивую, с лохматыми черными ресницами. Он видел ее капризно вздернутую усатую губу и тонкий раздувающийся нос… И почему-то вспомнил, как давно еще он спорил с нею на конференции геологов.
Тогда она выступила в прениях по докладу профессора Бетехтина. Она была в коричневом шерстяном платье. Черноволосая, улыбающаяся, смело вышла к трибуне и заговорила о богатствах сибирских недр… Он помнит: ему было почему-то приятно и радостно, когда она шла к трибуне. В душе соглашаясь с каждым ее словом, он старался найти что-нибудь неладное, чтобы потом возражать ей. Он помнит, как подошел к ней в буфете и сказал:
– Ты все-таки не то сказала.
– Не то? – удивилась она.
– Да.
– Может быть, я хорошо не обдумала свое выступление? – в раздумье говорила она и, подняв черные глаза, встретилась с прищуренным взглядом Григория, смутилась.
Буфет им показался душным, тесным, людным, и они ушли… Была ветреная морозная ночь, но им было тепло. Снег приятно похрустывал под ногами… Григорий говорил о своих планах, о себе, точно это было именно то, чего не сказала она в своем выступлении.
