Все эти дни пребывания Григория в Лешачьем Пантелей был крайне недоволен племянником, И то, что Григорий запретил ему бить шурфы в пойме за Осиновым ключом, и дважды сделал выговор за плохую работу буровой бригады, и даже намекнул вчера о закрытии работ на Лешачьем, – из всего этого Пантелей понял одно: Гришка прет супротив течения всех геологов. Ему бы все сразу – и карту залегания, и количество запасов руды… А ее еще надо найти, руду-то. А главное, Пантелей Фомич опасался последствий: если Григорий закроет здесь работы, то тогда несдобровать и Пантелею. Ведь именно здесь он с Гаврилой Редькиным предполагал залегание ценной породы.
Поразмыслив, Пантелей решил поговорить с Григорием всерьез.
– Чего молчишь? – спросил он, кося белесую бровь. – Ткнул нос в карту и этим думаешь взять месторождение? Не-ет, так залегание не прощупаешь!.. Ужин-то, гляжу, не доел, – значит, у тебя земля из-под ног плывет. А ежели так, добра не жди!
Григорий повел головой, усмехнулся, вдруг спросил:
– У тебя корова отелилась?
– Корова? Какая корова? – Пантелей широко повернул зад на лавке, крякнул. – Это ты про какую корову?
– Да про комолую. Она ведь была стельная?
– Ну да, стельная. Отелилась. Корова всей бригады. Это наш добавочный продукт. Только… К чему это ты про корову?
– К тому, что мои дела и думы тебя, дядя, не касаются, – сурово ответил Григорий. – Давай лучше будем говорить про непогодь, про коров, про свиней… А над маршрутными картами буду сидеть я. Вот так, дядя.
Пантелей долго молчал, посапывая и перебирая в желтых пальцах кисет из черного бархата. Потом он нацедил в глиняную кружку медку, выпил, смахнул с усов медовые капли и снова заговорил:
– Не мое, говоришь, дело?
– Ты о чем это? – Григорий уже забыл о разговоре.
– Да все о том же. Ты вот приехал и решил: худо дело у Пантелея. А через что? Подумал? Нет, не подумал. Землю рыть надо. Глубокими шурфами. В Лешачьем надо прогнать метров двести! Дай мне локомобиль, хорошую установку, трубы, тогда я покажу тебе дело во всю прыть. А на… паре далеко не уедешь.
– Ну, хватит, дядя, – буркнул Григорий, поднимая на Пантелея усталые глаза. – Тут вы с Павлой-цыганкой, я вижу, далеко уехали!.. Хорошо, что ты ее отправил до моего приезда.
– А то что бы?
– А там посмотрел бы что.
– Ты не петушись, Гриша, – поглаживая усы, хмуро пробурчал Пантелей и, набрав в грудь на полный вздох воздуха, заговорил: – Дело делом, а жизненную линию мою не трожь. Не позволю!.. Моя душа, может, только вчера проснулась в молодость. А потому это самое дело… – Пантелей поперхнулся, встретив сверкнувший взгляд Григория. – Ты што так зыришься на меня?
– Ну-ну! Молодость проснулась! – проворчал Григорий. – Что-то я не понимаю такую молодость. Или я очень стар? Молодость!.. Необузданность характеров, страстишки – это и есть молодость? За Павлу я еще возьмусь. Я из нее дурь вытряхну! – и, двинув скамейку, грузно заходил по избе. – Тыкались вы здесь, в Лешачьем, без цели и без разума от шурфа к шурфу! Думать надо, прежде чем бурить или бить шурф. Здесь в сороковом проходили маршрутами Чернявский с Павлой. И они тоже были заняты молодостью, а не разведкой? На руду натолкнулись тогда случайно, а выход и залегание не проследили. На карту нанесли наугад!
– Ты что это, Гриша?.. Да ведь это!.. Да ведь это мыслимо ли? – Пантелей замигал белыми глазами. – Я так кумекаю…
Но он не успел договорить, Григорий положил на его покатое плечо свою тяжелую руку и, уставившись пронизывающим взглядом в красное, словно медное лицо дяди, выговорил:
– И у тебя усы в пушку.
– Это через что?
– Через маршруты. С Редькиным ты проходил контрольную? Где и как вы шли? Ну?
– Гриша, Христос с тобой! – пугливо пробормотал Пантелей; он даже сократился в росте. – Не дрались, не ругались – и вдруг такое!.. Да разве так можно подозревать родного дядю, а?.. Или ты и родства не признаешь? Да можно ли так жить человеку на земле? С одними металлами и минералами не проживешь. Душа без людского тепла омертвеет. – И, покачав головою, осуждающе сказал: – Холодный ты человек, как я вижу, у тебя в сердце простых щей не разогреешь.
– Оставим этот разговор, – хмуро проговорил Григорий. – А медок без хозяина не цеди… Я еще никого не обвиняю. Но если разведывательные работы в Талгате лопнут, тогда…
– Что? – Пантелей поставил кружку и выжидающе замер вопросительным знаком. – Что тогда?
Григорий проворчал что-то невнятное себе под нос и стал убирать со стола. Пантелей покосил глазом в его спину, махнул рукою и, кинув на плечо дождевик, ушел, оставив открытыми двери в сени и на улицу.
Сырой воздух вместе с глухими раскатами грома хлынул в дом. Бушевала непогодь.
С уходом Пантелея ушло нервное напряжение. Плечи Григория опустились, руки обвисли, как плети. Ссутулясь, он сел к столу, обхватив голову руками…
Катерина… Катюша! Ведь это ее проект в отрогах Талгата! Это она подняла на свет двухлетней давности доклады Чернявского и Редькина. И вдруг в Талгате пусто?..
Искристо-черный волкодав вошел из сеней, остановился на пороге и, глядя на Григория из-под густых бровей, сердито заворчал.
