– С Лиственного ключа ударился по Кижарту. Побывали мы у Пантелея в Лешачьем. Там бьют новую скважину… Мне он велел быть в Лешачьем. Развернул он все карты. Идет, как надо думать, по старым следам маршрутников. Меня вот двинул за лошадью и велел образцы доставить с Кипрушки вам, – и, тяжело вздохнув, дополнил: – Эх же и упарил!.. В интернациональном понятии, я дальше так не выдержу! Суставность ног вся у меня скрипучая. Подмену буду просить у вас, Матвей Пантелеймонович. Не откажите.
Матвей Пантелеймонович не ответил, занятый своей думой о Талгате.
Трофим, хромая на обе ноги, явился к Дарье Муравьевой, плотно закусил, потом лег спать и утром на зорьке, оседлав тяжелого мерина, уехал в тайгу за образцами руды.
Ночью в палатке Матвей Пантелеймонович, ворочаясь с боку на бок на мягкой постели, почитал перед сном при свете керосинки назидательные новеллы Сервантеса, посмотрел последний номер «Известий» и вдруг, вспомнив о письме Анне Ивановне, которое он написал еще вчера, будучи в веселом настроении, решил перечитать его.
Письмо было такое:
«Достопочтенная моя, драгоценнейшая Анна Ивановна! Во первых строках моего письма спешу уведомить сим моим подлинным письмом, что здесь совершеннейшее пекло! Пекло, как у черта в кармане, во-вторых, сообщаю, что здесь очень жарко, и пусть черт будет рад этому Талгату, только не я. И дела здесь весьма невеселые, как в мраке таинственной неизвестности. Не люблю совать нос в такие дела и думать, работать за других – тем более. Они за свою работу получают деньги и должны обходиться без опеки. А в третьих строках моего письма спешу уведомить мою драгоценнейшую супругу Анну Ивановну, что поистине, как и деятели, беспокоящие мир людской, так и достопочтенные их супруги не повторяются. А значит, ты у меня, многоуважаемая, достопримечательная Анна Ивановна, единственная в своем роде, коя не повторится в днях будущих, как не повторится день вчерашний.
А в последующих строках моего письма, как наиболее значительных и наиболее выражающих как мое состояние духа, так и желание моего духа, сообщаю, во-первых, что имею весьма существенное желание быть ближе к тебе, нежели к Талгату и другим делам, которые мне доподлинно надоели, так как во мне более высокие силы, чем то дело, на котором я высиживаюсь. И спешу уверить тебя, Анна Ивановна, ежели ты была бы здесь поблизости, а не так отдаленно, то я бы находился в положении человека, достигшего счастья. Здесь имеется земляника, вода, песок и зеленая трава. Для отдыха места превеликолепные!.. Но так как на моем бивуаке без хозяйки неуютно, а дела разведки весьма преотвратительны, то я чаще всего задумываюсь над тем, как бы мне поскорее удрать из этих мест. Просижу, надо думать, дней пятнадцать еще.
Целую тебя, моя драгоценнейшая Анна Ивановна…»
Прочитав это. Одуванчик подписал:
«Прибыл экстраординарный Муравьев. Начал свою работу с глубокого тыла. Вот тут ему предстоит доподлинный мрак таинственной неизвестности, из которого пусть он попробует выбраться. Он лезет из кожи вон к ордену и старается везде вылупить себя в наивыгоднейшем свете, – вот пусть и вылупится здесь! В Талгат ухлопали миллионы, как в бычий пузырь, который раздуется и лопнет. Завтра я еду в Дарьино и оттуда в Елинск. Жди меня со свежей викторией и прочей снедью.
Целую тебя, моя драгоценнейшая супруга Анна Ивановна…»
Прочитав письмо и оставшись доволен им, Матвей Пантелеймонович крепко заснул безмятежным сном сытого человека, закругляя свою талгатскую командировку.
Всю ночь гремела первая запоздалая летняя гроза. Черные, набухшие дождем тучи еще с вечера выплыли откуда-то с юга, от Хакасии, проливая над Талгатом обильным дождем. Тучи шли в тайгу…
В эту ночь далеко в тайге, у отрога Талгата, называемого Лешачьей горой, в бревенчатом пихтовом доме пасечника Покровского колхоза Григорий надумывал новые маршруты поисков месторождений рудных ископаемых.
На сосновом столе были развернуты геологические карты. На окнах, на столе лежали бурые, черные, искрящиеся в изломе, желтожилистые, оловянно-мутные, серебросвинцового блеска и разные другие образцы рудных минералов. Эти камни, содержащие то железо, то разные другие ценные ископаемые, взятые в разных местах Григорием и его товарищами, толкали теперь его ищущую мысль. А за окном, тяжелыми, глухими раскатами сотрясая землю, урчал гром.
В избе пасечника густо пахло воском, сытной хлебиной и душистым медом недавней выкачки. На лавке в пузатом бочонке с медным краном стоял еще не выбродившийся медок. С потолка от матицы к столу свешивалась на ржавой проволоке десятилинейная лампа. Пламя черным языком зализывало копотью один бок накренившегося стекла.
Вошел Пантелей Муравьев. Поджарый, белоглазый, в мокрых бахилах, лениво прошелся по избе. Сбросив мокрый брезентовый плащ и картуз, уселся на лавку и тяжело вздохнул.
– Гроза-то какая, страсть!.. Со всех сторон затянуло Лешачье. Вроде разнепогодится. – И, тронув ребром ладони усы, уронил взгляд на карты и бумаги Григория.
