В лагере все уже спали, когда Катерина вошла в палатку начальника партии Новоселова, чтобы повидать Григория. Тускло горела керосиновая лампа. В правом углу, у приборов и несгораемого шкафа, на постели из ржаной соломы спал Новоселов. Рядом валялась неизменная полевая сумка Григория.
«Да где же он?» – подумала Катерина и, вывернув фитиль у лампы, подняла полевую сумку, положила ее под подушку. Потом прибрала постель и вышла из палатки.
Луна скатилась за отрог хребта, оставив на горизонте тусклое световое пятно. Где-то близко фыркали лошади. Вокруг стояла прохладная притаившаяся тишина.
Катерина постояла, кусая губы от досады, вернулась в палатку и разбудила Новоселова. Высунув голову из-под ворсистого одеяла, он удивленно посмотрел на Катерину.
– А где же он? – спросила она.
– Кто?
– Муравьев.
– Как где? Спит.
– Да нет. Я уж полчаса как здесь.
– Он ушел, вероятно, думать.
– Как думать?
Новоселов ладонями потер сонные глаза.
– Он будет думать, как бы свернуть нашу разведку в отрогах Талгата и перенести ее в глубь Восточных Саян. Однако беспокойный же он человек! – Новоселов покачал головой. – Вечером он мне прочитал такую лекцию, что у меня и сейчас еще в голове шумит. Я ему говорю: «Полуразрушенные отроги Талгата дают основание предполагать здесь любые месторождения. Нашли же мы здесь в хребте Двенадцати дев оловянный камень? В берегах Разлюлюевки вы обнаружили признаки железной руды. Значит, здесь что-то есть! Что-то есть! Только иметь терпение – и мы найдем это что-то». Однако он на все мои и ваши доводы говорит одно: «Это – еще не месторождение… Ищите, – говорит, – месторождение! Ищите в Восточных, в Западных, в Южных Саянах, но вы обязаны найти месторождение!». Однако крутой он человек, Григорий Митрофанович! Очень крутой!
В черных глазах Катерины сверкнули раздражение и зло. Покусывая свои толстые красные губы, она отошла в глубь палатки и, подобрав рукой плащ, села на ящик. Разве Григорий не знает, что поиски сопряжены с величайшим терпением?
А Новоселов спрашивает, что делать.
– Искать! – как эхо, отвечает Катерина.
– Где?
– Здесь, в отрогах Талгата! Будем искать во всех отрогах, во всех речушках и ключах. Будем искать по Кидиму, Чилибеку, на Козлином хребте – везде. И мы найдем!
Голос у Катерины глуховатый, сердитый!
Остаток ночи она провела у костра возле палатки и все ждала Григория. Лицо ее от жара костра пылало ярким румянцем, пробивавшимся сквозь смуглую кожу, покрытую темным пушком.
Склонив голову на грудь, Катерина задремала.
И мерещится ей, будто идет она с Григорием Муравьевым по черной талгатской пашне. На ней крестьянская юбка и красная кофта. Григорий гонит впереди себя черных лошадей.
– Ты вот только посмотри, что будет, – говорит он, бросая в землю пшеничные зерна.
– А что будет?
– Из этих зерен вырастет алмаз. Ты понимаешь, Катюша, алмаз!.. Лучистый, сияющий, жаркий! А ты зябнешь! Ты все зябнешь, милая, да капризничаешь.
– Я вовсе не зябну, – капризно отвечает она.
«И зачем я капризничаю? Мама мне всегда замечала, что я несносно капризная. И у меня будут такие же капризные дети». – Катерина хмурится и отходит в сторону от Григория.
«Вот ты теперь поуговаривай меня», – думает она. Но Григорий уходит все дальше и дальше по полосе, разбрасывая пшеничные зерна, из которых должны вырасти алмазы.
– Гриша! Гриша! – кричит она и вдруг видит: перед ней, в тужурке нараспашку, бледный, в мокрых сапогах, стоит Григорий.
– Ты что же у костра спишь? – спрашивает он, улыбаясь. – Я, кажется, приснился тебе?
– Ты? Вот еще! Да я и не спала. Я слышала, как ты подошел, – сказала Катерина, пряча взгляд. – Всю ночь ты шляешься где-то. Или после разговора с Новоселовым? Я прямо тебя не понимаю! Как это ты мог додуматься свернуть разведку в отрогах Талгата? Да нет. За тебя думала малярия. Лучше ты выбери себе другую палатку, а то Новоселов ведь все принимает всерьез. Он не так хорошо знает тебя, чтобы отличить явь от бреда.
И отходит от костра, зябко потирая руки; Григорий торопливо свертывает папиросу, прикуривает от угля, садится на теплое место Катерины и вдруг ловко ловит какую-то бабочку.
– А все-таки ты во сне лучше, чем наяву, – говорит он, рассматривая бабочку у себя на ладони. – Вот видишь, она вилась вокруг огня, эта бабочка, и чуть не сгорела. Какая она красивая! Посмотри. Вся в эдаком серебряном пуху. Глаза черные. И все еще воюет, воюет, усатая!
– Ты когда уедешь? – спросила Катерина.
– А вот разработаем новые маршруты для вашей партии, и уеду.
– Как… новые?
– Тебе же говорил Новоселов.
– А, знаю. Только это все напрасно. Партия до конца лета будет здесь, в отрогах Талгата.
Григорий вздрогнул и, скрывая это, сунул руки в карманы кожанки.
– Ты что-то говоришь не то, – сказал он. – Поиски здесь не увенчаются успехом, и я потребую свернуть разведку.
– Нет, не потребуешь… Мы не позволим…
Григорий сдвинул свои черные брови и, косясь, взглянул на Катерину.
– Кто вы?
– Я.
– Ты? Ну, это другое дело.
На губах Григория мелькнула усмешка. Спокойно разминая тонкими пальцами тугую папиросу, он закурил.
